Ромашки

Миша – маленький и непоседливый. В голубых глазах счастье отражается, в улыбке белозубой озорство. У Москвы смех радостный, яркий и звонкий. В руках букет диких ромашек с соседнего поля. Он их Василисе стесняясь дарит, она принимает цветы, весело смеётся, и гладит его по золотым волосам. Миша – очаровательный ребёнок, чистый, как Волга. Он – поле с ромашками на фоне безоблачного неба с желтеющим солнцем. По-детски влюблённый и беззаботный.        Тверь вспоминает это, когда её сжигает Орда по доносу Москвы. Василиса горит, ожоги распространяются по избитому телу, как саранча. Ей больно и страшно до безумия. Миша стоит рядом с Есугеем, смотрит на неё широко открытыми глазами, в них только огонь да всепоглощающее отчаяние отражаются.        Тверь проклинает его со всей злостью, на которую только способна, кричит громко, срывая голос. Москва – грязный предатель, лживая монгольская подстилка. Василиса его ненавидит.

***

Миша больше не маленький, весёлый и доверчивый ребёнок. Он – столица, глава государства. В его глазах теперь усталость, высокомерие и где-то совсем далеко безумная боль, губы поджаты, голова высоко вскинута. Они стоят в церкви, с тонких свечей им на руки капает воск.На Василисе – парчовый платок, на Мише – одна из его многочисленных масок.        – Уж лучше меня дотла сожжёт Орда, нежели я стану такой подлой и бессовестной как ты, Москва, –видеть его здесь невыносимо, воспоминания даже через сотню лет так же свежи.        – Да как ты можешь стоять в церкви после всего, что сделал? , –Василиса его ненавидит до сих пор, и никогда не перестанет, –Надеешься, что Бог тебя простит?        Миша ей ничего не отвечает, лишь тихо молится, смотря на икону. Неровное пламя свечи отражается в тусклых глазах.        — Нет титула более грязного, чем столица. Надеюсь, что ты хотя бы счастлив, достигнув того, чего хотел, –Тверь на Москву больше не смотрит. Слова, произнесённые в никуда, тихим шёпотом разносятся по пустой церкви.

***

Василиса стоит в простом белом платье посреди цветущей зелени, золотистая коса медленно покачивается на ветру. Глаза, такие знакомые, светло-голубые смотрят весело и нежно. Она смеётся, пританцовывает, кладёт руки Мише на плечи, увлекая за собой. Москва тоже неосознанно улыбается, втягивается в своеобразный танец и закрывает глаза. Ему давно не было так хорошо и так легко, как будто он не город, не столица, не человек – просто пушинка, что кружится, вырисовывая замысловатые фигуры в паре с такой же невесомостью, как он. Никогда, кажется, Миша такого не чувствовал. Он весело смеётся и поднимает на Василису взгляд.        Москва дёргается, но хватка Твери на руках крепка, как стальные тиски. Вместо поля – сожженный город, вместо радости – прожорливый огонь в глазах.        — За что ты так со мной, Миша? -голос у Василисы хриплый, губы искривлены от боли, по щеке, быстро разрастаясь, ползёт уродливый ожог.        — За что?! , -она срывается на крик и в крике этом всё отчаяние и боль, что он ей успел причинить и ещё успеет.        Москве хочется закрыть уши, ничего не слышать, кинуться ей в ноги, умоляя простить, но он лишь смотрит и смотрит на алеющий пожар и сгорающую в нём дотла Тверь. Ничего уже не изменить.

***

Он просыпается от резкого звона будильника, на часах четыре утра, за окном всё ещё темнеет ночь. Через час конференция с Вашингтоном. Миша встаёт и идёт в ванную, чуть пошатываясь, опирается на раковину, чтобы не упасть. Вспоминается недавний сон.        Василису видеть ему больно любой. Счастливой – потому что несчастной её сделал именно он, холодной и ненавидящей – потому что даже спустя сотню веков помнит её весёлый взгляд и ласковую, смеющуюся улыбку. Вспоминаются церковь и пропитанные горечью слова.        — Я счастлив, Василиса, правда счастлив.        Москва врёт даже себе, когда произносит эти слова. В зеркале ненавистными полосами темнеют шрамы, оставленные когда-то на тонкой детской коже.        Он – поле с выжженными ромашками, потоптанное тысячами грубых ног и багрово-красным небом, на фоне которого насмешливо усмехается над поломанными цветами закатное солнце.