Бедная птица

я не помню, как звали этот маленький город,

Годы в Гнезде были для Кевина тем самым воспоминанием, которое смазывается широкой кистью, остаётся мутными разводами на стекле памяти, постепенно стирается, неся за собой лишь шлейф самых разных лиц, запахов и цветов. Но вместе с тем — оставляет глубокие раны, которые никакой хирург уже не сможет зашить, и до конца жизни они будут ныть и кровоточить от малейшего прикосновения.

я не помню, в каком это было столетии,

Он никогда не забывал: просто память блокировала то, что было самым болезненным, оставляя лишь глубокий чёрный отпечаток, тень, вроде бестелесную, но такую тяжелую, что она давила на грудь пыльными ботинками, наступала на горло, заставляла задыхаться. Кевин помнил многое — иногда казалось, что даже слишком, потому что он предпочел бы забыть навсегда — забыть всё, кроме одного.

но я взял тебя в руки, как бедную птицу,

которую ранили глупые дети…

Француз, с которым они жили в одной комнате с одиннадцати лет. С которым проходили через то, чего не пожелаешь даже врагу, но в то же время — некоторые из моментов были такими чудесными, что не получилось бы почувствовать всё настолько же остро, будь они в обычных обстоятельствах. Человек, который был так на него не похож, но вместе с тем — с которым у него было до ужаса много общего. Жан. Жан был тем воспоминанием, которое Кевин никогда не согласился бы стереть из памяти, какой бы болью оно ни сопровождалось. И хотя с Жаном у него ассоциировались, в первую очередь, кровь, боль и слёзы, вместе с тем сразу вспоминалась вся та нежность — грубая, под стать месту, в котором зародилась, — которую он больше не испытывал нигде и ни с кем.

я шептал тебе сказки

про далекие страны,

Вряд ли Жан смог бы вспомнить, с чего всё это началось — он не был ни сентиментальным, ни слишком романтичным, — но Кевин помнил это так хорошо, словно это было вчера. И каждый раз от воспоминания его накрывала новая волна тепла. Нет, конечно, были ситуации и до этого — предпосылки, моменты на тренировках, когда они как-то странно смотрели друг на друга, их объятия, которые ощущались совсем не так, как объятия с Рико или кем бы то ни было ещё. Но тот случай стал отправной точкой для чего-то гораздо большего, чем просто дружба двух парней, которым (не) посчастливилось оказаться в одной команде. — Жан, — Кевин смотрит на него широко распахнутыми глазами, — Жан, я серьезно, я не могу дышать, я не… — Ah, merde, — ругается тот, но видно: паникует и переживает. Потому что не понимает, что происходит и что ему с этим делать: Кевин сидит перед ним, испуганно хватает ртом воздух и без конца бормочет о том, как ему страшно и как у него болит в груди. Жан бы позвал кого-то, но вряд ли в этих стенах есть человек, которому он доверял бы настолько, чтобы поручить ему здоровье Кевина — и потому он хочет сделать всё сам. Тем более, Кевина даже никто не бил, они просто разговаривали, потом диалог стал слишком эмоциональным, а после — это… Жану — пятнадцать, и он не помнит, чтобы хоть раз в жизни волновался за кого-то сильнее, чем сейчас переживает за Кевина. — Ну, чего? Всё нормально, Кевин, tout va bien, — он смотрит с тревогой, вглядывается в его бледное лицо: Кевин судорожно потирает грудную клетку, и Жан осторожно отнимает его руки, сжимая его ладони в своих. — Чш, все в порядке, сейчас пройдёт, mon cœur, — он сам не верит в то, что говорит, но сжимает его ладони, стоя на коленях напротив сидящего на кровати Кевина, и в его взгляде — столько заботы и беспокойства, сколько Кевин не видел с тех пор, как не стало его матери. И Кевин пытается думать только о сером блеске этих глаз напротив, об этих руках с длинными пальцами, они не греют — наоборот, руки Жана почти всегда холодные, — но от этого всё равно, почему-то, тепло. Возможно, потому что эти руки дают чувство опоры, твердой поверхности под ногами. — Respire, — говорит Жан, и раскатистая французская «р» разрезает слух Кевина. Вся комната плывет и качается перед глазами, но он пытается смотреть в лицо парня напротив и действительно дышать. — Это… Мне так страшно, что хочется просто спрятаться, — бормочет он, пытаясь вырвать ладони из хватки, чтобы закрыть уши руками — он просто не понимает, что шум в ушах стоит от стучащего в висках пульса, и это ни капли не поможет. Жан не дает ему этого сделать, держа крепче. Лихорадочно вспоминает, что делать: такого с ним никогда не случалось, было только много-много физической боли, но он решает, что здесь его способ тоже должен сработать. — Кевин, — говорит он тихо. Испуганный взгляд Дэя мечется по комнате, пока он все ещё не может нормально дышать. — Кев, mon soleil, посмотри на меня и послушай, — тот наконец обращает на него загнанный взгляд. — Попробуй начать глубоко дышать и сосредоточиться на этих вдохах. На звуке своего дыхания. Я буду тоже, ты слушай и повторяй, ладно? — Ладно… Ладно. Я не понимаю… — Не надо понимать, Кевин, просто дыши, — огрызается Жан, скрывая за раздражением собственную панику. Дэй быстро кивает, и Жан принимается делать глубокие вдохи, время от времени помогая Кевину счетом и параллельно поглаживая его ладони большими пальцами. Он не уверен, что это правда помогает, но постепенно тело парня становится менее напряженным, а дыхание действительно выравнивается, как и разглаживается складка между бровями. — Лучше, — недоверчиво бормочет Кевин, и Жан выдавливает улыбку. Кевин выглядит таким растерянным, бледным и грустным, что он не может сдержаться: просто обхватывает ладонями его голову и прижимается своим лбом к его. Большие зеленые глаза удивлённо смотрят, и Жан, замерев так на несколько секунд, отстраняется и осторожно целует Кевина в лоб. — Жан, — зовёт вдруг тот, когда он уже хочет встать. Жан удивляется своей реакции: оборачивается молниеносно. Кевин осторожно берет его за руку, и тянет к себе: Жану не остаётся ничего, кроме как сесть на кровать рядом. И тут Кевин вдруг тянется и оставляет мягкий поцелуй на его виске. — Спасибо. Внутри Жана прокатывается горячая волна дрожи — от того, как он произносит эту благодарность, от остаточного ощущения его теплых губ на коже. Кевин сидит, смотрит на красивый профиль француза и тоже не может понять, почему так реагирует. Почему ему так нравится держать его за руку, почему хочется покрыть поцелуями каждый открытый участок кожи (когда он думает о закрытых участках, ему становится слишком неловко, но, пожалуй, их расцеловать он тоже не прочь). Но в данную минуту это не имеет значения: главное, что больше нет этого сковывающего ледяного страха, что его больше не трясет, что он может нормально дышать — и всё это благодаря Жану. Кевин отлично помнил тот вечер, потому что ему было пятнадцать, и у него случилась первая серьезная паническая атака. Тогда он, конечно, не знал, что это — но Жан чудом смог оказать ему нужную помощь, и с тех пор Кевин пытался лишь совершенствовать этот способ, к нынешнему моменту успев найти свой собственный универсальный подход. Но Жан был первым. Всегда и во всём — для Кевина. И это был единственный случай, когда Кевина совершенно не беспокоило чужое первенство. Более того: он был даже за.

я хотел тебе сделать

хоть немного приятно,

— Тише, тише, сейчас, — бормочет Кевин, обрабатывая раны на предплечье Жана и морщась каждый раз, когда он болезненно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Жан сидит перед ним без футболки, им обоим — по шестнадцать, и по рукам Жана тренер только что щедро прошелся плетью. Они теперь все — в бордово-алых полосах, некоторые из которых кровоточат, и Кевин не представляет, как это должно болеть, но Жан не издает ни звука: лишь тяжело дышит и жмурится. Кевин берет гель, чтобы охладить свежие раны и чуть ослабить боль, и осторожно наносит на руки Жана. Тот вздрагивает от температуры, но видно, что ему быстро становится легче: теперь его глаза прикрыты, а дыхание постепенно выравнивается и становится менее лихорадочным. Закончив с одной рукой, Кевин не может сдержать порыв и склоняется, целуя Жана в плечо. Тот смотрит чуть пьяно и очень удивлённо, но ничего не говорит. Обработав вторую руку, Кевин точно так же оставляет поцелуй и на правом плече, а после вдруг несколько раз быстро касается губами ключиц и шеи, поднимаясь к линии челюсти. Жан издает странный звук, чем-то похожий на стон, и Кевин испуганно отстраняется. — Больно? — спрашивает он, с тревогой вглядываясь в его лицо, но видит в серых глазах несколько другую эмоцию. Это не похоже на боль, это скорее… возбуждение? Это осознание вводит Кевина в ступор. — Нет. Нет, всё в порядке, — шепчет Жан, не отрывая взгляд, а потом тяжело сглатывает. Его кадык плавно поднимается и опускается, и завороженный взгляд Кевина вновь прикован к его шее. Он склоняется, чтобы оставить ещё несколько поцелуев, а Жан вдруг закидывает голову назад, чтобы предоставить ему больше места. Что же, зато очевидно, что Жану нравится. Иногда Кевину казалось, что без Жана он бы просто не выжил в Гнезде. Не потому что Жан спасал его в буквальном смысле слова: обычно наоборот Кевин был тем, кто приводил Жана в сознание, обрабатывал ему кровоточащие раны и фиксировал переломы, чтобы они могли хотя бы немного срастись. Но Жан делал гораздо, гораздо больше: он был рядом, когда у Кевина были панические атаки — и в их комнате, и на поле, — он был рядом ночью, когда не спалось от кошмаров или боли, он целовал каждый сантиметр тела Кевина, до которого мог дотянуться, и давал ему ту нежность и заботу, которые тот жаждал получить всё время с того момента, как оказался у семьи Морияма. За это Кевин был навечно ему благодарен. Все совместные воспоминания сформировали в его голове тот образ Жана, который он с трепетом хранил в сердце, отказываясь делиться с кем-то этим хитрым блеском больших серых глаз, этими острыми скулами, этими непослушными кудрями и умелыми заботливыми пальцами. — Нас кто-нибудь услышит, — Кевин еле может сдержать смех, когда Жан, нависая над ним сверху, забирается пальцами под футболку и едва заметно проводит по ребрам, вызывая щекотку. Дэй прикусывает губу, пытаясь высвободиться, но, судя по ухмылке Жана, его это лишь забавляет. — Если ты будешь таким громким — конечно, — невозмутимо заявляет Жан, не убирая пальцы. Кевин снова пытается сдержать смех, и его совершенно не волнует, что они занимаются такой ерундой, хотя им обоим по шестнадцать. На часах — около полуночи, и в комнате больше никого нет, поэтому они лежат в одной кровати, и Жан смотрит на Кевина с забавным прищуром, пока его пальцы под футболкой никак не оставят Кевина в покое. — Ну, хватит, — тот задыхается от смеха и кладет ладони на предплечья Жана, но тот лишь вскидывает брови. — Нет, я серьезно, Жан, перестань. Это отрезвляет. Жан останавливается, внимательно смотрит на Кевина, пытаясь найти на его лице следы тревоги или явной неприязни, но, к счастью, не находит. Тем не менее — действительно прекращает и просто ложится рядом с ним, с улыбкой глядя в глаза. Его рука — все ещё под футболкой на талии Кевина, но теперь пальцы просто согревают. Тот и не протестует: это даже приятно. — О чем думаешь? — спрашивает Жан вкрадчивым шепотом, переходя на французский. Кевин благодарит вселенную за то, что в комнате темно, единственным источником освещения является ночник возле пустующей кровати напротив, и его холодный белый свет бросает блики на радужку серых глаз, так странно потемневших под влиянием ночи и этих прикосновений. А Кевин совершенно точно краснеет, потому что только так может реагировать на французский Жана, и его хриплый шепот ничуть не улучшает ситуацию. Кевин сглатывает, понимая, что даже не знает, как отвечать: в данную секунду думает он лишь о том, как красиво выглядит лицо Жана в полумраке комнаты, как он любит его французский, и как хотел бы засыпать под его разговоры каждый день. Но Кевина такие мысли пугают — и он молчит, пожимая плечами. — Расскажи мне что-нибудь, — хитро улыбается Жан, не принимая эту отговорку. У Кевина перед глазами — разряды и импульсы, вспышки до дрожи в пальцах. Ему не хочется говорить — хочется делать, хотя он сам не понимает, что именно. Сначала он просто кладет свою ладонь поверх ладони Жана — той, которая покоится на его талии, — и Моро чуть приподнимает брови. — Можешь рассказать, что хочешь. История? Экси, mon ange? Мне так нравится твой акцент во французском, я просто хочу тебя послушать, — мурлычет Жан, заставляя Кевина вмиг задохнуться от странного чувства в груди, которое запирает его лёгкие в тесную клетку, сдерживая ребра, и запускает туда бабочек. Целую кучу хлопающих крыльев, которые сейчас не дают покоя его сердцу и сбитому напрочь дыханию. Кевин вдруг приподнимается, перекидывая одну ногу через тело Жана, чтобы нависнуть над ним. Тот сразу переворачивается на спину, глядя в глаза, и его вторая рука тоже оказывается на талии Кевина: теперь он держит его, крепко и бережно. И смотрит: с интересом и удивлением, будто не знает, что будет дальше. А Кевин и правда не знает. Он просто зависает, располагая ладони по обе стороны от головы Жана, и смотрит в его глаза — завороженно, почти с восхищением, потому что никогда и не думал, что именно такой вид ему нужен для полного удовлетворения. Но полное удовлетворение всё же не наступает: что-то недовольно зудит внутри, в ладонях, плечах и пальцах, требуя большего. Кажется, Жан замечает это по замутненному взгляду зеленых глаз, потому что на его лице мелькает какое-то осознание, а следом на губах появляется хитрая ухмылка. Жан определенно понимает больше, чем Кевин, и тот хмурится. Моро вдруг убирает ладони с его талии, чтобы чуть приподняться на локтях и оказаться ближе. Кевин почти чувствует его дыхание на своих губах, мята и кардамон, и дрожь проходит сквозь тело разрядом. Он непроизвольно вздрагивает от переизбытка непривычных эмоций, оказываясь ближе ещё на пару миллиметров, их носы почти соприкасаются, и Жан не может сдержать смешок. — Так, значит, ты хочешь не поговорить, а..? — спрашивает он, издевательски облизывая губы, и Кевин рвано вздыхает, всё ещё не понимая. Голова начинает кружиться, а руки, которые так болели после вечерней тренировки, уже почти полностью в норме. Но Кевин смотрит — черт возьми, эта ухмылка, изгиб этих пухлых губ, этот нос с горбинкой и острые скулы, в серых глазах — шторм, буря, ураган, готовый поглотить всё на своем пути. И Кевин даже не хочет сопротивляться этому жжению, прерывистому дыханию, манящему взгляду — черт возьми, да, ему просто хочется поцеловать — и он это делает. Прикрыв глаза, целует, и Жан отвечает молниеносно: словно действительно только этого и ждал последние минуты. Этот поцелуй — как прыжок в прохладное море со скалы, пока вокруг идет дождь, а облака то и дело вспарывают иглы молний. Кевин не может насладиться им сполна и целует так жадно, так отчаянно и искренне, что Жан улыбается ему в губы, а потом кладет ладонь ему на скулу. Больше не опираясь на локти, он падает назад на кровать и тянет за собой Кевина. Когда тот наконец отстраняется и тяжело дышит от переизбытка эмоций, его губы — чуть припухшие и красноватые — так манят, что Жан снова тянется за поцелуем. Кевин до этого целовался лишь однажды, с девушкой, но он уже готов заявить, что поцелуи с Жаном — лучшие в его жизни. Потому что он целует так, словно больше поцелуев не будет, словно сразу после наступит конец света — и он берет от него всё, и точно так же всё отдает. И когда они наконец отстраняются, устало падая на подушку, Кевин сразу поворачивает голову и смотрит на Жана с каким-то благоговейным восторгом. Тот лишь беззвучно смеется и притягивает его к себе ближе, едва заметно касаясь губами лба в почти целомудренном поцелуе. — Это тоже было по-французски, — вдруг замечает Кевин на выдохе, и Жан, лишь осознав шутку, прикусывает ладонь, чтобы не засмеяться во весь голос. — Черт возьми, Кевин, без тебя я бы тут не выжил, — бормочет он, слабо улыбаясь и носом зарываясь в волосы Кевина, чтобы сделать глубокий вдох, пока тот покрывается дрожью от того, что Жан только что озвучил его собственные мысли.

я тебе обещал, что вернусь через месяц,

хотя знал, что уже не приеду обратно.

Кровь. Алая, горячая, пачкающая всё, капающая с пальцев на белый кафельный пол ванной комнаты. Это Кевин помнил сквозь туман, пелену адской боли, которая сопровождала каждую минуту того дня. Перелом. Жестокость. Нечеловеческая — как он потом думал. И сразу — пелена, вид изувеченной кисти перед глазами, наглая ухмылочка Рико — хотя по его лицу было видно, что он сам удивился тому, насколько сильный ущерб нанес. Казалось, что кровь стеной встает перед глазами, и из-за красного тумана он ничего не видит. — Нет, Кевин, не отключайся, дыши, просто дыши, Кевин… — беспорядочно бормочет Жан, протирая его лоб влажным полотенцем, пока он не соображает, где находится и что происходит. Жан сидит на коленях на ледяном полу, Кевин — почти на его руках, вот-вот готов потерять сознание от сильнейшей боли. Жан осторожно проводит пальцами сквозь его волосы, убирая пряди со лба. — Пожалуйста, Кевин, mon chéri, я здесь, ты слышишь? Посмотри на меня, хороший, посмотри, — умоляет он, осторожно обхватывая ладонями его лицо, но Кевин бормочет что-то нечленораздельное и снова начинает задыхаться. Как же он устал, и как ему хочется, чтобы всё закончилось. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем он приходит в себя — уже в их комнате. Значит, Жан принёс его сюда на руках — либо он не помнит, как дошел. Его знобит, а боль в руке — фальцет, фальшивый срывающийся голос, который требует внимания и невыносимо ноет. Жан бормочет какие-то французские ругательства, но в его голосе слышится облегчение. — Кевин, ты… Ты как? — спрашивает осторожно, хотя и сам знает, что это глупый вопрос. — Я… Я рядом. Хорошо? Кевин не понимает, откуда в Жане проснулась такая сентиментальность, и просто тупо кивает, а потом вдруг встает. — Я не останусь здесь, — говорит он хрипло, и Жан настораживается: видно, как напрягается каждая мышца в его теле. — Мне нужен мой бумажник. И… Да, больше ничего. Жан, — он вдруг подходит ближе, и тот замирает в страшном ожидании, — пожалуйста, идем со мной. Сбежим. — Что? — он моргает. Не предложение — бред. — Сбежим отсюда. К моему отцу, или ещё куда-то, если он будет против. Хорошо? Пожалуйста, Жан, просто… — Non, — отрезает тот, отпрянув. — Нет, Кевин, что за глупости? Куда ты предлагаешь мне идти? — Со мной. Неважно, куда, — бормочет тот, и Жан чувствует почти физическую боль в груди, чувствует, как его сердце разбивают кувалдой, и его осколки больно впиваются в лёгкие острыми краями. — Уходи, Кевин, — произносит он наконец с горечью. — Я понимаю, почему ты бежишь, но меня в это не впутывай. — Жан, это самоубийство, — Кевин бледнеет. — Как только он узнает, что я… — Ну, и черт с ним, пошел он куда, блять, подальше, — зло перебивает его Жан. — Он сломал тебе руку так, что ты вряд ли когда-то снова сможешь взять в неё клюшку, а тебя беспокоит его реакция… Кевин замирает, тяжело сглатывая. Снова смотрит на свою левую руку: осознание проскальзывает в грудь холодной змеей. Потом медленно кивает и поднимает взгляд на Жана. — Я бы не хотел уходить без тебя, — говорит, и голос звучит надтреснуто. Жан не может найти слов, чтобы ответить, и лишь шумно выдыхает. — Пока его здесь нет, уходи, — бормочет он, не глядя на Кевина. Тот вдруг делает два шага, оказываясь к нему вплотную, и опускает ладонь ему на шею. Мягко, почти заботливо. — Позволишь? — спрашивает, и Жан наконец ловит взгляд его глаз. А после — кивает. Этот поцелуй ощущается отчаянно и грубо, в нём совсем другие эмоции, нежели обычно, и каждый из них совершенно точно думает об одном: неизвестно, когда им удастся встретиться в следующий раз. И Кевин игнорирует боль в руке, которую эти поцелуи притупляют, как сильное обезболивающее, он тяжело дышит, целует его шумно и почти жадно, и Жан, проводя большим пальцем по его скуле, тихо стонет в поцелуй. Когда они отстраняются, Кевин успевает заметить слёзы в его глазах, которые тот быстро стирает костяшками пальцев.

я пил сладкие вина, чтобы смыть эту горечь,

забывал всё, что было, начинал всё сначала,

Кевин честно пытался забыть. Потому что так было безопаснее — для него самого и для Жана, — потому что ему нужно было забыть, чтобы отпустить. Но отпустить он никак не мог. Ему было страшно вспоминать, сколько раз, напившись почти до беспамятства, он набирал номер Жана, никак не решаясь позвонить. Да и зачем? Он был так пьян, что не помнил своего имени, но цифры его номера были будто выгравированы на подкорке сознания. Кевин убеждал себя в том, что всё придумал. Что чувства были только у него, что Жан просто нашел способ развлечься, что на самом деле это всё ничего не значило. Но потом… Потом он вспоминал поцелуи. Вспоминал теплые взгляды Жана — такие, которые были адресованы лишь ему, больше ни на кого он не смотрел так же, — вспоминал мягкие прикосновения, его губы на своем теле. И не мог поверить: неужели правда? Неужели всё это не имело значения? Кевин садится за длинный стол и боится поднять взгляд. Потому что знает: где-то напротив сидит Жан. И хотя все убеждены, что Кевин так боялся осеннего банкета из-за Рико, ещё одна причина — эти чертовы серые глаза и острые скулы. И Кевин наконец решается. Жан уже смотрит на него. Взгляд — пустой, озлобленный, остекленевший. Волна льда прокатывается по телу Кевина, когда он натыкается на этот острый взгляд и не понимает. А потом до него доходит: Жан ведь тоже хотел бежать. Просто не смог. Не смог заставить себя, страх оказался сильнее. И виноватым в этом сейчас считает, конечно, Кевина. Кевин думал о том, что может сделать. Думал долго, часто и через боль: потому что понимал, что должен спасти, должен вернуться, не имеет права оставлять Жана в этом аду — а для него это был поистине ад, теперь, когда он остался там один на один с его ужасами. Но от одной лишь мысли о том, чтобы вернуться в Эвермор, у Кевина судорогой сжимало горло, а тело холодело. От одной мысли возникала дрожь в пальцах, а сердце начинало свой забег, предупреждая о надвигающейся панической атаке. И Кевин мог подолгу смотреть на белые, кривые, некрасивые шрамы на левой руке, гипнотизировать их взглядом, думая о Жане. Вспоминая шрамы на его теле, которые любил целовать, из раза в раз повторяя, что они не делают его менее красивым. Даже наоборот — придают какой-то шарм. Все эти мысли в конечном счете сводились к одному: Кевин до боли в сердце хотел вытащить Жана, и точно так же сильно паниковал при мыслях о возвращении туда, где ему сломали жизнь.

но на мягких постелях не узнал я покоя,

потому что во сне эта птица кричала.

Его не отпускали сны. Он иногда ненавидел свою фантазию, потому что она выдавала неожиданные сцены и образы. И хотя далеко не все из них были надуманными, часто он все-таки боялся ложиться спать. Когда он просыпался от кошмаров, в которых Жана насиловали на его глазах, ему были нужны лишь пара минут, чтобы отдышаться и прийти в себя. А когда это были другие сны… Что же, чтобы прийти в себя, ему уже нужно было гораздо больше времени. И часто — помощь собственных рук. — Кевин, — тянет Жан вполголоса, с прищуром глядя на него, — просто скажи мне, чего ты хочешь. Я сделаю. Кевин задыхается от переполняющего возбуждения: тонкие, почти аристократичные пальцы Жана сейчас обхватывают его член, но двигается он просто издевательски медленно. Голос Жана — уставший, хотя он слабо улыбается. Он теперь всегда выглядит уставшим: на тренировках его заставляют играть до потери пульса, а если тренеру кажется, что Жан недостаточно вымотался, ему обычно приходится ещё бежать несколько кругов по полю. Каждый раз наблюдая за этим, Кевин думает, может ли он что-то изменить. Что он изменить точно пока не в силах, так это новое увлечение Рико, который подумал, что будет забавно со стороны наблюдать за изнасилованием, и приказал другому Ворону сделать это с Жаном. Когда это случилось в третий раз, Кевина тоже заставили смотреть. Он заботился о Жане как мог сильно, но теперь уже понимал: вряд ли хоть что-то может сделать, чтобы ему стало лучше. Их окутывает темнота спальни Гнезда, они вдвоем на кровати Кевина, и рядом никого нет, но в любой момент — может появиться. И Кевину надо бы говорить быстрее, да только он не может связать слов в предложение, потому что пальцы Жана попадают по самым чувствительным точкам, и он сжимает пальцами покрывало, сдерживая стон. — Побыстрее. Пожалуйста, — выдавливает он наконец. Жан послушно исполняет просьбу. Тянется за поцелуем, нахально улыбается, в его глазах — тьма и мрак, но губы растягиваются в улыбке, и Кевин уже не узнаёт этого Жана, ему больно от того, что его Жана куда-то дели, испортили, изувечили, но в следующую секунду пальцы вновь ускоряют движения, и о другом Кевин думать уже не может. Может лишь прикрыть глаза, громко выдохнуть и попытаться получить всё и даже больше. — Господи, Жан, я… — Чш, — он убирает пальцы, опускаясь ниже, и вдруг обхватывает его член губами. Кевин прикусывает ладонь, чтобы не вскрикнуть, а потом… А потом просыпается. В своей комнате в общежитии Пальметто, со стояком, дрожью в пальцах и в промокшей насквозь футболке.

в странном месте, где тени снова встретят друг друга

после долгой дороги, после жизни постылой

Рене, машина Эндрю, сумерки, темнеющие вдалеке горы, «Кенго умер», три круга адской панической атаки и мятный чай. Кевин почти сорвался с места, чтобы поехать вместе с ней, но понял, что это будет неразумно: сам он не справится, а там до него никому не будет дела. И потому он просто ждал: лихорадочно, судорожно, в тревоге. Ждал хороших новостей.

одного попрошу я у доброго Бога:

чтобы бедная птица

меня бы

простила.

Встреча с Жаном после возвращения далась ему слишком тяжело. Просто потому что его съедало изнутри чувство вины, и он не был готов посмотреть Жану в глаза. Но пришлось. И за последние пару недель этот взгляд был лучшим, что с ним случалось. У Кевина появился навязчивый страх: синяки на шее от рук Эндрю уже почти прошли, но теперь ему казалось, что Жан может поступить с ним так же. Отомстить за то, что оставил там, что не вернулся за ним, как только выдалась возможность. И хотя он знал Жана лучше, чем знал Эндрю, он был готов довериться им обоим. И один из них это доверие уже подорвал. — Ты, наверное, не хочешь меня видеть, — бормочет Кевин, как только Эбби закрывает за ним дверь. Жан не поднимает на него взгляд. — Но я очень хочу. И нам нужно поговорить. — О чем? — сипло спрашивает тот. Кевина пробирает дрожь: он не может без боли смотреть на внешний вид Жана. Спутавшиеся волосы, беспорядочное поле синяков, кровоподтеки, слои бинтов. Кевин подходит ближе, садясь на край кровати рядом. Протягивает Жану ладонь. — Можно? — Что? — тот поднимает на него взгляд. Серые глаза выглядят потухшими, и сердце Кевина пропускает удар: он скучает по их блеску. В эту секунду он клянется самому себе, что сделает всё, лишь бы вернуть им сияние. — Поцеловать. Вдруг станет легче, — тихо отвечает Кевин. Жан смотрит на него, и в глазах мелькает что-то знакомое и давно забытое. Он пожимает плечами, и Кевин осторожно подносит к губам его ладонь, оставляя несколько коротких поцелуев на костяшках. — Я не знаю, что ты думаешь обо всем этом. Но я прошу только об одном. Жан непонимающе изгибает бровь, задавая молчаливый вопрос. — Я надеюсь, — шепчет Кевин, переходя на французский, — я просто надеюсь, ты сможешь меня простить. Жан молчит долго — достаточно, чтобы Кевин начал паниковать. Потом вздыхает и вдруг опускает забинтованные ладони на скулы Кевина, притягивая его ближе к себе. Когда их глаза — ровно напротив, он не улыбается и ничего не говорит, но во взгляде уже нет того страшного сковывающего холода. Лишь обреченность. — За что? — вдруг спрашивает он на выдохе, почти беззвучно. — Это исключительно моя проблема. И ты… Кевин, мне сложно это даже произнести, но да, действительно, ты ни в чем не виноват. Если ты закапывал себя в эти мысли все эти полтора года, я… Не знаю, что я с тобой сделаю, но так нельзя. Кевин не может сдержать смешок, а потом его пробирает на смех. Он шмыгает носом — потому что от странного облегчения на глаза выступают слёзы, — и смотрит на Жана, каждый сантиметр его лица кажется таким родным, каким не казалось ещё ничто в его жизни. Жан выдает лишь слабую улыбку и смотрит так же устало, но он сказал то, что Кевину было необходимо услышать — действительно необходимо — все эти полтора года разлуки.

как мы делаем больно тем, кому дарим небо,

и за сладкие речи нам придется стыдиться,

Кевин сразу понял, что выпускать человека из клетки и давать ему безграничную свободу — очень, очень плохая идея. Но его не слушали ни Рене, ни Джереми — конечно, они не были там и не представляли, каково это. Нокс заявил, что поможет Жану со всем, и Кевину оставалось лишь довериться ему — хотя у него тут же возник страх, что Джереми может попросту забрать у него Жана. Забрать то главное, чем он дорожил, потому что у них было неизмеримо много совместных воспоминаний, совместной боли и совместных слез — радости и горечи. И когда Джереми начал с тревогой жаловаться Кевину на то, что Жан слишком часто замыкается в себе, странно себя ведет, что его постоянно беспокоят панические атаки, Кевин едва удержался от злорадного «а ведь я говорил». — Я просто пытаюсь помочь, — говорит Кевин устало, пока они с Жаном сидят рядом, и тот наотрез отказывается принимать его помощь. — Потому что тебе сложно сейчас, когда после стольких лет привычного уклада всё так резко изменилось. Я знаю, как ты себя чувствуешь, у меня было так же… — Знаешь? — зло перебивает Жан. — Да ты ни черта не знаешь, Дэй, ты не знаешь, что со мной происходило весь тот год без тебя, как и не знаешь, что я переживал до этого. — Жан, — вдруг зовёт Кевин, и тот обращает на него свой загнанный взгляд. — Вдох, выдох. Скажи мне, пожалуйста, в чем моя вина? В том, что я ушел и умолял тебя уйти вместе со мной? В том, что я сбежал, потому что этот человек собирался разрушить мою карьеру только потому, что я был лучше? В чем? Скажи! — Ладно, — тот вдруг проводит ладонью по лицу, — ни в чем из этого. Хорошо. Это просто… Да, я просто злюсь на тебя из-за того, что ты тогда смог это сделать, а я — нет. Доволен? — Нет, — отрезает Кевин, получая удивленный взгляд в ответ. — Я хочу, чтобы ты знал, как много я думал об этом, и как я жалел, что мне не удалось тебя уговорить. Чтобы понял, что это значит для меня. Что ты для меня значишь. И Жан не находит, что ответить. Просто кивает, смотрит и думает, думает, думает. А потом вдруг притягивает Кевина к себе за плечи и обнимает — крепко, сжимая руки на талии, так, словно если отпустит, то Кевин исчезнет уже навсегда.

и в груди моей клетка, а в ней вместо сердца

бьется, крылья ломая, эта бедная птица…

В Гнезде, в этом бесконечно тёмном, красно-чёрном лабиринте боли и страха, у Кевина был свой свет. Маяк, который указывал путь, не обращая внимания на собственные раны. Этим светом для него стал Жан, и их близость была единственным способом спастись. Когда Кевин вышел, он не был готов эту близость потерять. Не потому, что выживать без неё было так же сложно, а просто: ему было необходимо за что-то цепляться, иметь кого-то рядом. Он был благодарен отцу за поддержку, но они и правда знали друг друга недостаточно хорошо. Никто не знал его лучше, чем Жан. Поэтому когда, через два месяца после переезда в Южную Калифорнию, Жан начал ему звонить, Кевин почувствовал себя так, словно ему вернули доступ к кислороду. Жан не извинялся — не умел, — но в каждом диалоге мелькали такие фразы, которые указывали на то, что ему стыдно за свое поведение ранее. За то, что он обвинял Кевина в том, в чем тот был вовсе не виноват, что лишь подкреплял его самоистязания. Они говорили обо всём: наверстывали упущенное. Но Кевин все равно не был уверен в том, что происходит — до тех пор, пока в один из июльских дней разговор не зашел о предстоящем дне рождении Жана. — Ты ведь приедешь, проведем день вместе? — спросил Жан, и в голосе была непривычная надежда. Кевин не мог поверить в то, что действительно слышит это от Жана. — На самом деле, я уже купил тебе билет на самолет, так что, Кевин, у тебя нет выбора. — Они оба рассмеялись, а потом наступила тишина. — Tu me manques, Kev. И Кевин мог бы поклясться, что в эту минуту он был самым счастливым человеком на земле, потому что сквозь окружающую его тьму наконец снова пробился яркий луч света.