Лесник

             Кто хоть когда-нибудь бывал в ночном лесу знает: только шаг в это чернильное болото сделаешь — сожрёт. Шелестеть будет, пережёвывать, ни косточек ни сапоженек не оставит. А коли вздумаешь на помощь звать — вмиг онемеешь и проглотишь язык. Тьма жутко не любит, когда её покой нарушают, а уж если она разливается среди деревьев — всё, смертушка твоя придёт. Не спросит, лучину потушит по щелчку, а потом — бездна. Не ведал наш герой ничего об этой истине, а если и знал, то забыл. Страх его гнал, да такой, что по пути всё добро своё растерял, только сума у колен болталась, а сам он бежал, ноздрями воздух втягивал шумно, не оглядывался на тех, кто верещал и угрожал надвое его кронами берёз разорвать, на костре сжечь, разрубить топором на кусочки мелкие. А ведь он и не сделал-то ничего плохого: не крал, не убивал, чужих девок под юбкой не трогал. Не посчастливилось ему в сына старосты влюбиться, но предал тот его, всей деревне о юродивом рассказал, приврал ещё, что непотребства наш герой сотворил против воли. И разбилось сердце, кровью обливалось, но даже после зла такого не захотел он с жизнью своей прощаться, во что бы то ни стало решил счастливым быть, потому и бежал из родной деревни куда глаза глядят.       Солёная вода обжигала глаза и щёки, выть хотелось, но выдал бы себя, оставалось одно — ускоряться, лапти чуть ли не до дыр стирать, рубаху — покрепче, чтобы грудь о ветви не разодрать. О соседнем лесе знал он немного, молва всякая ходила, да и люди то и дело мертвецов у окраины находили или пропадали живые под вой волков вдалеке. Не было выбора у героя нашего: либо смерть от людей, либо на судьбу надеяться и скрываться среди черноты. Дороги он не разбирал, но остановился, глянул на небо, а на него — луна: яркая, как начищенное блюдо, вот только краешек ещё не налился, а значит завтра полная быть должна. Герой шагал медленно, осторожно, уши навострил, как заяц, каждый шорох ловил, жмурился, чтобы глаза на острых ветках не оставить. Ухнуло его сердце, когда в воздухе запах дыма и мяса поплыл, желудок скрутился, заурчал голодом. Присмотрелся герой и увидел одинокий дом. Покосился он крышею, но горел яркими жёлтыми глазами-окнами, а серебряный лунный мост подсвечивал деревянные стены. И если бы иной выбор у героя был — ушёл бы тут же, но не богатырь он: коня не потеряет, богатства даром ему не нать, а если смерть его за скрипучими дверями ждала, то так тому и быть.       — Ну здравствуй, путник, — раздался низкий голос хозяина.       Вздрогнул герой, но уходить не стал, со всей смелостью зашагал, чтобы поскорее лицо смертушки своей встретить, вот только смотрели на него с теплотой, руки благодушно расставили — здоровущие, улыбались — широко, острые клыки под луной сияли как жемчуга. Одет хозяин был просто, но чисто, будто жизнь его отшельническая совсем не дикарская была.       — Здравствуй, хозяин дома. Мимо я тут проходил, уж прости, что без спроса во владения твои ворвался.       Усмехнулся хозяин, оглядел руки ободранные, одёжу с дырками от зубьев вил и древесных лап, но добрый был, об участи путника не спрашивал, отклеился высоким силуэтом и подал гостю руку.       — Звать тебя как?       — Арсением. А тебя как величать?       — Антоном.       Ручища у Антона была горячая, будто в печку засунул, но не решился Арсений хозяина обижать и сжал пальцы крепче. Дрожать он стал не то от страха пережитого, не то от холода, а середина осени теплом не жаловала. Понял это Антон, подтолкнул Арсения чуть ниже спины, чтобы в дом заходил, и мысль вдруг промелькнула, что если смертушка выглядит таким же здоровым мужиком с волосищами до плеч — кудрявыми и блестящими, у которого не улыбка — а каменья драгоценные, то пусть жизнь его так и кончается.       И закрылась дверь с тихим скрипом.       

☽ ◯ ☾

      — Будь как дома, Арсений, я тебя не обижу.       Дом у Антона тёплый был. Избушку Арсения спалили вместе со всем нажитым добром, он сам еле ноги унёс и загрустил, что всё из-за любови этой. Бесовская это работа была, не иначе.       — И давно ты тут живёшь? — вгрызся Арсений в здоровенный кусок мяса — с пылу с жару вкуснючее, что он едва слюной не давился.       — Да давно уж. Лес от всякой нечисти охраняю.       — Духов? Бесов?       — Людей.       Сглотнул на эти слова Арсений, кусок чуть поперёк горла не встал, а на Антона он смотреть не смел, хоть и подмывала его какая-то сила невидимая то в глаза его золотые глядеть, то на блестящий в лучинах рот. И вроде не бражку ему в кружку налили, а воду из ручья лесного, но чувствовал он дурман, будто в маковом поле оказался.       — А тебя какое лихо в мой лес привело? — положил Антон пару печёных картошин в деревянную миску и откинулся на спинку большущего стула.       Тут-то грустью Арсения и затопило. Опустил он голову, взгляд в дощатый пол потупил и жевать перестал. Болью отозвалось сердце его, что бездомный он теперь, ненужный никому, обездоленный, позором заклеймённый. Вздохнул Арсений тяжело и не заметил, как Антон рядом оказался, на колени встал, смотрел в глаза пристально, точно мысли читать умел. Испугался Арсений, что узнает добродушный хозяин тайну его и тоже убить захочет.       — Не бойся, — шепнул ему Антон, — сказал же, что не обижу. Какая беда с тобой приключилась?       Закусил Арсений язык не то от обиды, не то от стыда и рассказал хозяину всё как на духу — без прикрас, со всеми злодействами и горечью, что душу его рвала на лохмотья. Молчал Антон долго, так и стоял на колени встав, а как закончил Арсений свой рассказ, вцепился ручищей в угол стола дубового и с громким рыком сжал, что в щепки целый кусок рассыпался.       — Вот я и говорю — нечисть! Жаль, нет мне дороги из леса, я бы их разорвал и ни кусочка бы не оставил!       Не ожидал Арсений, что защищать его Антон вознамерится. За свои двадцать пять лет никто его широкой спиной не прикрывал никогда, только злым словом поминали. Растерялся он, теребил края ободранной ткани на ногах и зашипел, когда отозвалась болью глубокая рана. Он со страху и не заметил даже, что в полутьме одёжа пропиталась кровью. Переменился в лице Антон, клыки будто больше стали, а ноздри, точно у зверя, раздулись, дышал он тяжело, через рот, который на пасть стал похож. Отлетел Антон от Арсения, словно о чугунный горшок ошпарился. Закрылись глаза, и принялся Арсений снова смертушку ждать, но и в этот раз не пришла она, а вместо холода потустороннего коснулась ноги сила тёплая, ласковая, травами пахнущая. Приоткрыл Арсений веко и увидел, как склонился хозяин дома над раной и лечил. Все неприятности вдруг ему таким пустяком привиделись, когда горячущие руки штанину надвое рвали, кожу обтирали, будто не юношескую ногу обхаживали, а лебёдушку. Разомлел Арсений, едва под стол не укатился, когда подняли его могучие руки и унесли к печи, а потом уложили, шкурой медвежьей накрыли и оставили спать.       И виделись ему то чудища, то пожары с криками дикими, то реки кровавые, но не боялся Арсений снов этих, крепкие ручищи хозяина леса его от беды спасали.       А сердце разбитое раны свои затягивало.       

☽ ◯ ☾

      Неспокойно у Арсения было на душе. Утро пролетело, день. Он и хижину подмёл, и ставни протёр, и одёжу свою подшил, и дров наколол, но ни слуху ни духу от Антона не было. И дом вдруг неуютным без него стал, сундуки приоткрытые себя открыть не манили, а странные ожерелья мрачно тянули к нему свои мрачные круглые пальцы. Шумел лес, крутило кроны на ветру, перекатывались тучи грязной пеной, возвращался страх — ледяной, коварный, гоготал голосами соседей, гнал Арсения прочь из лесничего дома, будто хозяин специально его усыпил снадобьями дурманящими, а сам за людом пошёл, чтобы на растерзание Арсения отдать. Схватился он за суму свою и только шаг за порог сделал, как окружила его стая волков. Глаза голодные, пасти слюнявые, шерсть дыбом, и вот тут-то точно смертушка его забрать должна была, но под громкое «фу» из чащи хозяйским голосом рассыпались псы сначала по разные стороны, а потом за Антоном цепью пошли.       — Куда это ты собрался? Невежливо, Арсений, от гостя без благодарности уходить.       Небо проглотило солнце, и окутало всё вокруг густой тьмой. Развеялись тучи, а за ними — луна. Круглая, точно блин, яркая, глаза слепило так, что смотреть больно. Свалился Арсений на колени и стал участи своей ждать. Тело его вдруг лёгким стало, будто он уже умер, но это хозяин его на руки поднял. Кожа его светилась, и чем ближе подкрадывалась луна, тем крепче сжималась на теле хватка.       — Убьёшь меня? — тихо спросил Арсений.       Сил бороться не было, смертушку он с открытой шеей встречал, готовый испустить дух.       — В сундуки мои заглядывал?       — Нечего мне по чужим вещам ковыряться.       — А ожерелья видел?       — Видел, но не всматривался. Больно пугучие они у тебя.       — Ждал я такого, как ты.       Блеснули острые зубы в лунном свете, а в нос вдруг ударил запах пота и шерсти.       — Ты только убей меня быстро, — на тяжёлом дыхании вымолвил Арсений. — Намучился я уже.       Закрылись глаза, завыли волки ровной песней, коснулся шеи мохнатый нос, а за ним, широкий влажный язык. Не думал Арсений, что съедят его как тушу зверька заблудившегося, но не было грусти в сердце его, только тишина, а за нею — боль, будто его парой веретён проткнули. Ни крика, ни вздоха, ни писка Арсений не выдавил, а когда пришёл в себя, увидел заросшее чёрной шерстью лицо хозяина леса, глазища — красивее золота, а улыбка всё та же — драгоценными каменьями светится с клыками острыми, словно нож.       — Мой ты теперь, Арсений, — прорычал Антон волколаком. — Вечно жить со мной будешь. От нечисти лес защищать.       Изогнулось тело Арсения под луной, а из груди — громкий рык. Налились руки и ноги силищей дикою, раздулись ноздри, а лес весь сиял от красоты в алом свете. Волки стали друзьями и склоняли серые морды, а потом — хором — пели свою песнь снова и снова.       — Значит, не смерть я встретил, — усмехнулся Арсений и крепко на ноги встал.       Стоял Антон на крыльце, задрав мохнатую голову, весь облитый серебром от луны. Сердце Арсения билось чаще, словно его в птичку обратили. Коснулся он широченной ладони своей — такой же звериной с когтями длинными — и истошно завыл, чтобы вся округа его слышала, а все те, кто желал ему зла, от страха бы застыли и упали замертво.       — Любить тебя каждую ночь буду, — снова рыкнул Антон.       — Да уж люби.       — А ты будешь?       — И я буду. Сердце-то у меня теперь новое.       Луна скрылась за большим облаком, и оба они стояли нагие, за руки держались крепко.       — Ты вот скажи мне: уж не нечистью ль ты меня вчера кормил?       — Человечину я не ем, только пугала делаю, чтобы другим неповадно было. И подбрасываю на окраину леса.       — Так, значит… — сказал Арсений и улыбнулся.       — Так. Оленинку я делаю, зайчатинку. Теперь у тебя вечность на то, чтобы мою стряпню есть.       Развернулся Арсений, глянул на лес человеческим взглядом, пока снова волколачий не вернулся, и подумалось ему, что пусть и не богатырь он, перед выбором судьбинушка его не ставила, но обманул он и смерть, и нечисть людскую, а потому улыбнулся пастью с зубами острыми и потянул Антона в хижину. В конце концов места на медвежьей шкуре хватит и на двоих.       А его ещё и каждую ночь любить обещали.