(под)солнечное масло или как горели звезды

《А ты найдись》 Под последними лучами дождливого заката играла песня. Песня была трогательной, в прямом смысле трогала, впивалась осколками в легкие. Снаружи темнело, внутри тоже, все терялось-терялось-терялось. Но стоило лишь поискать! — И найду, —вслух проговорил парень,— обязательно. Так и заканчивалась очередная жизнь очередного заката, время было зеленого цвета, красивого. Красивыми были и карие глаза, потерявшие веру в жизнь заката. Или нашедшие. Кто знает? Сегодня был последний день. Хотелось бы сказать, как бы странно не звучало, "последний день лета". Правда, в планы судьбы это не входило, ремиссия решила потеряться. И кто ее найдет? Даже гадания не смогли найти ответа на этот вопрос. Хотелось жить настолько, что можно умереть. И это была самая аморальная смерть в истории, или же моральная, тут как посмотреть. А проходила она тоскливо, также, как и закат стекал в последних бликах глаз. Крыша больницы — хорошее место. Но не для самоубийства, не в коем случае, ведь нельзя убить себя второй раз. Нет, можно, и Феликс об этом прекрасно знал. Но в аду холодно. Смерть вводила в себя и теоретическую связь. Казалось, было бы слишком пусто падать с крыши убийственного здания, но также пусто было терять. Даже убийственней самого здания, было темно. Ведь солнце уже давно село за горизонт. ▪︎▪︎▪︎ — Ребяяят, я принес вам краски, — звонкий голос у порога, а счастья нет предела. Хотелось зажечь солнце теплом, счастьем. — Мы обязаны разрисовать стены! — Когда мы исчезнем, стены будут нас помнить. — Джинни, мы не исчезнем. И понимание. А пальцы впитали в себя все яркие цвета, пластыри прогревались, будто под отоплением. Леденцы, лежащие на столе‐динозавре, как когда-то сказал Хан, были очень кислыми, оставалось морщиться. С улыбкой только. И все морщились, корчили забавные лица и наблюдали, как прекрасный Принц вырисовывал их на белых обоях больницы. Их запомнят, и слово "исчезнем" теряет смысл. Налепив на стену фразу "не теряйся", которая была запиской в какой-то очень популярной книге, светлый ребенок (очень светлый) попробовал ярко желтую краску, а после измазал все волосы, которые отросли после последней процедуры химиотерапии. Тяжело, но было это давно, даже не вспомнить. Они превратили эту комнату в свой дом, который обрел человечество в этом проклятом здании, ведь магия ловила тут очень прохую сеть, кроме дома. Здесь и бабочки, и динозавры, а если быть точнее "динозавтры", и Чудо-Принц со своим Подсолнухом, вместо сотни слов. Вместо сотни слов были чувства. — А она кислаяяяя! — жалобный крик, а после драматическое падение в сотню банок краски. Все испачкалось, как и легкие. Но дышать стало легче. — А мне кажется сладковатой, — проронил брюнет, вырисовывая очередную фразу, произнесенную глупым-Ханом-глупым-Джисоном. Хенджин правда влил в строки всю глупость Хана, точнее остроумие. — Сам ты глупый! Дети снова веселятся, кричат, и рисуют краской на краске. После зашел и Минхо, съел все цвета с волос Хана, и выбежал в столовку, так и не наевшись. Зато это было Вечно.