и бездна улыбнётся тебе

ты давился кутьёй, горло будто винтит

где ты видишь путь — я вижу венки

К двадцати с копейками Олег просекает прикол: если судьба дала тебе на руки хуевые карты, это еще не значит, что ты не можешь собрать ебаный флеш-рояль. Переезд в Москву — это вечные подъебочки, колючие, иглами меж позвонков из-под треклятых линз. Тебе бы, Олежа, рэп читать, девчонок клеить да фоточки в инсту выкладывать. Саша шутит, конечно, потому что по себе знает — род не выбирают. Саша шутит много, но исправно встречает с заданий, чаем дурацким отпаивает, силой делится, пропускает одно. Нихуевое такое одно, считай, слона в комнате. Что видеть мертвых — это ачивка, конечно, так себе, но тянет разве что на вонючий фулл-хаус. А вот сохнуть по старшему брату — проеб из разряда легендарных, правда ни скин пиздатый, ни куш за это не дают. Разве что билетик в пекло, бизнес класса, без пересадочек. В пятнадцать Олег думал, что однажды его попустит. В восемнадцать, что вот-вот, ведь на злобе и ревности не наживешься, да и гормоны скоро устаканятся и все это больное-ебанутое сдует, как соломенный домик. В двадцать два сдувает разве что крышу, окончательно. Потому что страдать где-то там, за сотни километров, оказалось разительно проще, чем пытаться не_делать этого на виду у брата, который трется рядом с заботой своей настопиздевшей, взглядами понимающими, касанием рук то тут, то там. Саша не понимает — куда ему, звездочке — что любая эта нежность братская отзывается в проклятом теле желанием плотским. Что кишки — в узел, сердце — в тиски, а хватка на шее подбадривающая прошибает по позвоночнику так, что Олег готов со свистом в астрал вылететь, подальше от рук этих загребущих. Но пытка заканчивается скорее, чем он предполагал, и в финале сезона под сотнями камер и чужих глаз Олег умудряется выстоять. Не лажануться эффектно, когда Сашины губы касаются его виска, не выронить к херам заветную «руку» из трясущейся ладони, не вцепиться в родное тело в ответ, утонув в долгом объятии. Ебушки, ну какой же он молодец. До сих пор собой гордится, потому как победа над собой — это не задание с блеском пройти. Тут нужно что-то побольше дара, того, что Олег отродясь у себя не находил — терпение. Длиною в ебаную жизнь, надо полагать. Потому домой он после съемок не едет, забывается в трехдневном кураже, игнорирует звонки, тусуется с самаровскими по белокаменной, жрет и спит с кем попало и где придется. После — не оправдывается, а Саша не спрашивает, списывает на аффект от победы, понимающий старший братец. Олег уезжает из столицы на родину, веря, что там будет полегче. Но легче, кажется, только вспороть себе к херам сонную артерию. Олегу двадцать четыре, он курит хуевые ацетоновые сигареты с двумя кнопками по пачке в день и числится главным крашем у половины страны младше шестнадцати. Он работает в поте лица, игнорируя ублюдское чувство, нет, даже знание того, что треть клиенток обращается к нему за помощью только для того, чтобы с ним поболтать. Коллеги ему завидуют, старший брат стебется из-за очередных жалоб, а Олежа, юная моделька, в шаге от того, чтобы делать свою работу с перебинтованным ебалом. Но вся эта суета и бытовуха здорово отвлекает. Отвлекает от желания сорваться в столицу, похерить только-только устоявшиеся отношения с девушкой, примазаться под бок Саше под каким-нибудь тупым предлогом, зная, что тот примет любой. Неправильно, грязно и мерзко, не думай, не смей, заткнись-заткнись-заткнись. Днем помогают дела, порой даже банальный вид деятельности, семейные посиделки, подружка, кореша со студии. Ночью не помогает ничего, даже таблетки, потому что привыкание к ссаным транкам выработалось за месяц еще в те славные года, когда больное помешательство казалось временной проблемой. Тихий стон в подушку перерастает в беззвучные рыдания, стоит руке вынырнуть из-под одеяла и утереть следы семени об него же. Олег не чувствует стыда уже давно, от копоти под кожей не отмоешься. Олег не чувствует уже ни-хе-ра, кроме всепоглощающей боли. С ним связываются чуть раньше, чем с Сашей. Поэтому, когда старший звонит с вестями о новом проекте, Олег только глупо лыбится в трубку, радуясь не съемкам. Плевать. Теперь предлога искать не нужно, а внутренний голос, настойчиво шепчущий: «ты сам загоняешь себя в ловушку, ебанутый», затыкается за шумом порхающих в животе бабочек. Или это от ожидания так кишки крутит, Олег не знает, его ебать не должно. Он улыбается бездне, и бездна на короткий миг острым проблеском отвечает ему тем же.

///

Улыбка на лицах от встречи у обоих держится недолго. Съемки второй недели — хуйня хуйней. Уже дома Олег изможденно льнет к дверному косяку, кусает носками пятки кроссовок, бросает их где попало, слышит в спину очередное: — Вернись и поставь ровно, я тебе не нянька. И злоба, копившаяся всю молчаливую поездку в такси, накрывает с пол-оборота. — Да, ты не нянька, ты у нас херов кот Леопольд, Саш! Какого хера ты вообще молчал там, как попуск? Я это хуепутало в следующий раз разукрашу так, что ни один бес, суке, не поможет, — Олег шипит за целый серпентарий, но на порог возвращается и ставит поюзанные «бальмайны» на обувную полку с таким усердием, что та едва вывозит напор. — А ты на каждую собаку во дворе в ответ гавкать собираешься? — Саша вскидывает брови, руки на груди складывает в жесте настопиздевшем, палит сквозь линзы пронзительно, как чертов рентген. Олег выдерживает. Резьба по-тихой встает на место, но от эмоций потряхивает до сих пор, хуже, чем на любом задании. — Буду, если эта собака решит на тебя кидаться. Подбородок вскидывает воинственно, старшего аж на смех пробивает. Вполголоса такой, но Олега все равно до затылка пробирает, когда Саша обнажает ровный ряд заточенных клыков. Ему же весело — пиздец, хотя на самом лица не было от волнения, когда Олег чуть в драку не кинулся. Десять минут, и вон, снова в строю, даже обиду проглотил и не подавился. Олег так нихуя не может. Олег всегда проебывается безбожно, когда дело доходит до близких. До Саши. — Ты личико-то побереги, Олеж, и так весь в шрамах, даром что красивый, — волосы треплет по-ребячески, мудила. Саша не догоняет, не выкупает всей комедии или чертовой драмы, оно и понятно. Закрывать глаза на очевидное — это у них семейное. Саша не говорит, что спит с мужиками, Олег — что его таращит по Саше, ну просто ебаная идиллия. Но пазы срывает снова, тупо и не в тему, на эмоциях, и это — страшнее всего. Этого-то Олег и боялся, вот только испугаться в очередной раз не успел, и остановить себя. Кадры — нарезками на плохо проявившейся пленке. Вот — уклоняется от рук загребущих, хватает Сашу за шею, подстраиваясь под рост чуть выше собственного. Вот — пылко тычется губами куда попало, а попало в уголок рта, вслепую, еще и крепко так, блядь, по-брежневски. У Олега есть шанс исправить этот пиздец. Эта мысль обжигает по касательной, когда он яростно кусает старшего за нижнюю губу, лижет широко и ее, и край заточенных виниров, и ловит охуевший выдох в собственный рот. И внутри обмирает за секунду, до выжженной пустоши. Кажется, не у него одного. Рука на шее только вздрогнуть успевает, когда тело отшатывает назад с утроенной силой. Полка все-таки не вывозит, рушится на пол вместе с вазой убогой на краю трюмо. В комнату Олег влетает пулей, хотя стоило бы за дверь квартиры. Но там — Саша. Все еще замерший в проходе с лицом таким, будто в первый раз покойника увидел. Наконец выходит Олеженька, у Олежи нихуя не выходит, блядь. Олежа не молодец. Олежа из недели в неделю блестяще справляется с чужими бедами, чтобы за один вечер феерически зафакапить с той, что в собственной башке. За мучительные два часа тишины, среди которой он различает только шаркающий веник, подметающий осколки около двери, в голове рождается план. Написать проектному менеджеру, а лучше Башарову, тот хотя бы истерить не станет. Собрать полупустой чемодан, а лучше закинуть шмотки в спортивную сумку. Съебаться по-тихому, без разборок, которые Саша на удивление не стал закатывать сразу же. Надо пользоваться его шоком, пока первый эффект не прошел, пока тот не начал анализировать, копать глубже спонтанной эмоции, пока не вспомнил, что Олегу двадцать четыре, а не четырнадцать, и списывать на бушующие гормоны любые ебанутые действия как-то поздновато. Олег пакуется в тяжелую кожанку, закидывает сумку на плечо, открывает дверь одну, вторую… на третьей его ловят с поличным. — Далеко собрался? — прилетает в лопатки вместо пощечины. — За хлебом, — огрызается попусту, потому что рука на плече двинуться лишний раз не дает, только тянет на себя, разворачивая, заставляя уронить тяжелую сумку под ноги. — Дома есть. Ага, и хлеб, и гнетущее нарастающее напряжение, и куча неловкой сопутствующей хуйни, которая застряла на корне языка вместе с бесполезным «прости». — Саш… не надо. — Не надо что? Олег выдыхает отчаянно, сквозь зубы, дыбится, как загнанный в угол зверь. — Вот это все, разговоры. Ты давно знал, не тупой же. Рука у Саши скользит безвольно, почти обреченно — от плеча по предплечью, останавливаясь на локте. — Не тупой. Я думал, улеглось после Мэри. Ты… говорил же, что у тебя Катя. Катя, ага. И влажные сны о собственном брате. — Нет у меня никого теперь. Теперь — совсем. Бля, Саш, отпусти уже! — Олег рвется из хватки, стукается спиной о входную дверь, заплетаясь ботинками в ручках спортивной сумки. Саша отпускает локоть лишь для того, чтобы перехватить брата за туловище, прижать злобу свою покрепче, выдохнуть в ухо, унимая трепыхающееся тело: — Никуда я тебя не пущу, придурочный. И губы на скуле, и дрожащие пальцы в перстнях под плотной кожей отдаются в висках колокольным звоном. Олег мотает головой вбок, разрывая контакт, палит в глаза напротив с недоверием, а рот чужой целует — с намерением. Колокол не разверзнет землю, а если и разверзнет — плевать. Потому что впервые за чертовы годы бездна улыбается ему в ответ.