Минута слабости

      Мир пылает. Корчится в предсмертной агонии — я вижу слабый отблеск зарева над городами, пролетая между холодных облаков, и чувствую эту боль каждой клеткой своего истощенного тела.       Все умирает. Белоснежные лепестки полевых цветов пачкает пепел, дерево объедает огонь, камень крошится в мелкую крошку.       Каждую секунду кто-то или что-то растворяется во времени. Исчезает с лица Земли. Превращается в пыль.       И только он статично-невозмутим, цинично взирая на все происходящее со скукой.       Голод.       Я завидую ему. Я испытываю болезненное чувство зависти, кричащее во мне надрывным криком — почему? Почему я не могу чувствовать то же самое? Почему не могу смириться с происходящим?       Почему мне так больно — за каждого из них?.. За каждого умершего, которого я даже не знаю.       А Голод завидует мне. Я вижу это в его глазах — зелено-серых, напоминающих скалистые камни у берегов холодного моря, покрытых влажным мхом. Вижу, как он жаждет ощутить тепло моего огня непокорности.       Пока я есть, я буду сражаться в этой игре, где ставкой служит собственная жизнь.       Я знаю, что проиграю. Потому что даже убийство всех Всадников при столь неисчислимых потерях вряд ли сможет назваться победой. Но внутри меня — живое, трепещущее сердце — которое не даст отступить.       Я буду выгрызать каждую секунду для этого мира. Я буду воином, но... Я так устала.       Даже самые сильные из нас теряют надежду. Я вижу, как глаза Эрагона становятся матовыми, точно угасающие звезды. Вижу, как Мими прячет ужас за улыбкой, в то время как ее нежные руки трясутся так сильно, что она убирает их под стол. Вижу, как Ади и Сэми боятся разорвать ладони — каждый миг может стать для нас последним.       Мне страшно. Мне очень, очень страшно. Я хочу свернуться клубком и тихо плакать в надежде, что все изменится к лучшему.       Но если я сделаю это, то остальные погибнут, поэтому я выпрямляю плечи. Ноша ответственности столь тяжела, что я ощущаю, как идут трещины по моему позвоночнику. И улыбаюсь.       Вчера, сегодня и завтра — я улыбаюсь, всем видом показывая, что надежда еще есть. Остальные из Ордена Сопротивления верят мне, но я не верю себе. Я знаю, что проиграю, и заведомо иду навстречу своей погибели, готовая сражаться до конца.       Но сейчас... Мне нужна передышка. Минута отдыха.       Редкий миг, когда вокруг — не развалины моего умирающего мира. Не мертвые тела. Не пепел.       Пусть это будет любое место, любое время — только тихое и спокойное, прошу я. И Голод приглашающе протягивает мне руку.       Его пальцы холодные, точно лед. Я так крепко и долго сжимаю их, что у меня должны остаться ожоги. Чувство падения сменяется слабым позывом тошноты — и я раскрываю глаза.       Уютное место. Луговая поляна, спрятанная среди гор. Жужжащие насекомые над яркими головками желтых цветов. Запах сладости, перемешанный с нотами прохладной воды.       Я опускаюсь на колени и трогаю бутоны руками — на коже остается пыльца.       — Это по-настоящему? — поворачиваюсь я к нему.       — Ты же знаешь, что нет, — честно отвечает Голод.       Его честность хуже ножа.       Дым от его сигареты смешивается с ароматом цветов. Он держится в стороне от меня, хотя может подойти ближе. Он хочет подойти ближе. Я ощущаю на себя его взгляд с ноткой заинтересованности, от которого по телу бегут мурашки.       Яркая бабочка вспархивает ему на плечо, но Голод не замечает этого. Я смотрю на него — он словно выцветшая черно-белая фотография, помещенная в красочный глянцевый журнал.       Инородный. Отталкивающий. Бросающийся в глаза.       Мне стыдно за эти тайные встречи, но я ничего не могу с собой поделать. Рядом с Голодом все слабеют. Слабеет и моя боль. Остается ноющими отголосками где-то так глубоко внутри, что я могу притвориться, будто все нормально.       Что где-то вдали от нас не исчезает целая цивилизация.       — Чего ты хочешь от меня? — я стряхиваю с пальцев цветочную пыль.       — Поговори со мной, — просит Голод. — Ты единственная, кто может выносить мое присутствие.       Он по-прежнему стоит, не делая попытки приблизиться. Я сижу на коленях в желто-зеленом море.       — О чем ты хочешь поговорить?       — О чем угодно, — его глаза обводят мое лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. — О тебе.       — Почему ты дал мне эту силу?       Голод морщится. Он не настроен говорить о происходящем за пределами иллюзорного мира, что он выстроил для меня.       Но он все же отвечает:       — Потому что все это уже было. Много раз...       — Что? — пытаюсь сообразить я. — Что было? Уничтожение мира?       — Миров, — хмыкает он.       От его ответа по моему телу идет дрожь. Миров... Сколько он погубил?       — Возможно, ты сможешь что-то изменить, — цинично говорит Голод. — Или нет.       Я киваю. Неожиданный сюжетный поворот — вот на что надеется один из Всадников, уставший от однообразия повторяющихся картин чужой смерти.       — Я что-то смогу изменить, если ты расскажешь мне, как одолеть твоего брата и сестру, — забрасываю я удочку.       Он качает головой — блеск солнца на его темных волосах на мгновение ослепляет меня, и я жмурюсь от подступивших слез. Это от солнца, точно от него. Не от пронзенной насквозь его ответом надежды.       — Почему тебе нравится это место? — Голод обводит взглядом поляну, на краю которой растут высокие деревья. — Ты видела такое сотни раз.       — Это место похоже на мой дом, — тихо отвечаю я, всматриваясь в белые верхушки гор.       Я знаю, что они ненастоящие, как и цветы вокруг. Ужасная идиллия поляны идет вразрез с теми картинами, что вновь и вновь возникают в моей голове — я никак не могу выбросить из мыслей растерзанные тела и визгливый хохот Чумы.       Не могу забыть хруст ломающихся костей и теплую кровь, струящуюся по моему лицу.       Мы молчим — Голод изучает меня, а я пытаюсь бороться с собственным разумом.       Я сдаюсь первая. Вытягиваю руку, спрашивая:       — Ты хотел поговорить?       Он недоверчиво смотрит на мою ладонь, но подходит ближе. Полы его плаща тяжело ударяют по нежным стеблям, подошвой сапога он безжалостно топчет хрупкие цветы.       Погибель. Он несет погибель.       Я дотрагиваюсь до его ледяной руки, переплетаю наши пальцы вместе. Мне так холодно, словно я держу ледышку.       — Разговаривать можно без слов, — шепчу я.       Его лицо так близко к моему, что я ощущаю его дыхание — свежесть ментола и горечь табака. Его губы прохладные и жесткие, когда я прижимаюсь к его рту — тело Голода напрягается, будто он ждет атаки, но через мгновение расслабляется.       Он ничего не делает в ответ, и я проявляю инициативу — прикусываю нижнюю губу зубами, провожу по ней языком. Осторожно дотрагиваюсь до его волос — они мягкие на ощупь, точно шелковые нити, — и Голод чуть склоняет голову, позволяя мне беспрепятственно касаться его.       И наконец отвечает.       Наши дыхания переплетаются между собой — я вкладываю в поцелуй весь свой крик о помощи, всю надежду и все кошмары, что терзают меня по ночам. Голод обнимает меня, поглощая мой крик губами, впитывает слезы, текущие по лицу, забирает ярость — его ледяные ладони скользят по моим рукам, плечам, шее, щекам, принося облегчение.       Короткая передышка. Краткий миг, когда мы не стоим друг напротив друга.       Минута слабости, что мне так необходима.       — Завтра я хочу увидеть море, — прошу я, утыкаясь лицом ему в грудь.       Больше всего я боюсь, что он скажет о том, что завтра не наступит.       Но сегодня Голод мягко проводит по моим волосам, прижимает меня к себе и отвечает:       — Завтра я покажу тебе море.