Почему Сатурн

Еле слышный звук отражается от стен, отзываясь в сердце, в голове эхом: это падают на асфальт капли слез. Я готов поспорить, ты можешь выплакать целое море, даже если многие с этим не согласятся – в конце концов, оно в твоих глазах. А я виднеюсь нем, в этом океане – на самом дне. Будто повязки недостаточно, и стоит скрыть ещё пуще, дабы никто не увидел. Даже ты сам. Как часто ты смотришь в зеркало с того времени? Как часто ты вообще действительно смотришь на кого-либо, на что-либо, Сатору? И можешь ли ты достать до дна сам? Свет поспешно струится, несколько солнечных лучей просачиваются сквозь прикрытую дверь и падают на твои белоснежные волосы, словно снег, что никогда больше не оттает. Но с каждым годом все больше тухнет. Или стекло, что из тепла вдруг вынесли в холод и из-за морозных узоров то больше не отражает. Только кого это волнует, если при надобности свою главную функцию оно все равно вернёт? Твои глаза – два разбитых зеркала, изнутри тебе больше не видно ни других, ни себя. И ты боишься прикасаться к ним, дабы не изрезать пальцы, которые после больно будет складывать в техники. Если те соберутся воедино – смогут снова пропускать чужие образы, слова и чувства через себя. А это чревато ошибками. Ошибками, за которые больно расплачиваться. Кому как не тебе об этом знать. Пряди касаются моей груди, а лучи отскакивают от них и попадают прямо в самую душу. Или, может, в ее оставшиеся клочья, запятнанные кровью. Неясно только – чужой или своей? Я не скажу, что мне жаль. Это бы значило, что будь возможность, я бы поступил иначе. Это не так. Но я бы хотел знать, что ты улыбаешься. И до этого момента я верил, что ты так и не разучился ослеплять своей улыбкой чужие глаза. Так что сейчас, наконец видя тебя, спустя столько времени, я понимаю, что всё же единственное, из-за чего моя душа никогда не упокоится, будучи заполненной сожалением – это вид твоего лица, полного неизмеримого, бесконечного отчаяния. Словно песок, которого как бы ни было много, все равно просачивается сквозь пальцы, как не пытайся цепляться. Он не растворяется в воде, лишь оседает в глуби, копится. И пока будет штиль – ты даже не помнишь о нем. А когда тот поднимется выше – будет уже поздно. Никто не умеет улыбаться также, как ты. Но и грусть твою, излом треснувших губ тоже не вынес бы ни один человек в этом мире. Все же, хорошо, что меня давно уже не назвать человеком. Я бы хотел, чтобы ты знал. Сделало бы это знание лучше, или наоборот – не так важно. Я, по крайней мере, был бы с тобой честен. Хоть раз с того дня. Я оставил прошлый мир, идеологию и техникум. Но я никогда желал оставлять тебя. Ты больше, чем часть определенного временного отрезка в моей жизни. Ты – ее устоявшаяся частица, что сопровождает меня повсеместно. Призраком в чужих словах, брошенных взглядах, случайных касаниях, звонком смехе. По крохе повсюду. В каждой частице воздуха, которым дышишь, которым живёшь. Лёд и пыль, собирающиеся воедино вокруг Сатурна – кажущиеся мелочью, пока не смотришь на всю картину разом – сопровождающие его вне зависимости от времени года, обстоятельств, состояния. Образовывающие собой кольца, в плену которых он находится и которые существуют вокруг него, куда не обернись – будут существовать, пока существует он сам. И всего этого никогда не было достаточно. Не чтобы вернуться. Чтобы представить твое присутствие хоть на минуту. Зато точно было достаточно для той же печали, что сейчас я ощущаю во всем твоём теле. Сколько скрывается ее там – далеко внутри – при условии, что ты бы никогда не дал почувствовать мне и тысячной, нет, миллионной частицы? Не поднимай взгляд, Сатору. Я вынес много тяжести, но не уверен, что смогу не сломаться под весом той, что увижу в выражении твоего лица. Лучше бы ты действительно проклинал меня. Руки дрожат, мешая держать себя на весу: по обе стороны от меня, пока лбом ты склоняешься куда-то вбок. Я слышу даже то, как падают капли – может, это всё-таки неожиданно начавшийся дождь? – слез, но ничего не могу сказать. Все ясно и без того. Ты молчишь, тяжело дыша, и мне хочется снять с твоих плеч груз, что сам же повесил. Что мы друг другу повесили. – Пожалуйста. Что пожалуйста, Сатору, что? Пожалуйста – скажи, почему так вышло? Пожалуйста – не заставляй меня это делать? Пожалуйста – давай уйдем вместе и сделаем вид, что не было последних десяти лет? Пожалуйста – скажи хоть что-то? Наверное, все вместе. Наверное, ты и сам не знаешь, о чем именно просишь. Но даже так мне хочется согласиться. Это привычка, это обретенный рефлекс моего тела – во всем ты, для тебя, о тебе, с тобой. Меняется приставка – никогда основная часть. И он знает – ощущает – ты в шаге от того, чтобы вне зависимости от последствий упасть рядом и во что бы то ни стало не дать мне умереть, даже если это значит конец всему магическому миру. Не то чтобы убить меня мог бы хоть кто-то помимо тебя – это так, игнорируя всю иронию. Тот, кто писал историю, явно не думал о себе, как о главном герое. Или же просто не умел в чувства – тоже как вариант. Но он также знает, что этот шаг всегда будет соизмерим с пропастью, которую не перейти, не перелететь, не перепрыгнуть – провалишься в любом случае, разобьёшься насмерть. Такова цена долга – перед собой, близкими и теми, кто доверил свою жизнь тебе или отдал ее за то, что бы дошел до того, кем есть сейчас. Я предан самому себе. Но ещё больше я всегда буду предан тебе. Поэтому, пожалуйста, Сатору. Не смей сомневаться ни единой секунды. И я обещаю. Придет время, когда я больше не буду стоять на другой стороне – мы наконец окажемся на одной. Ты ждал десять лет. Просто потерпи ещё немного, проси мне эту бессовестность. А сейчас Я с невесомой нежностью касаюсь твоих пальцев: разжимая их, складывая должным образом, как следовало давно, и вплотную приставляю к своему лбу, совершенно не ощущая того, что когда-то окутывало на особо опасных на миссиях. Если у смерти твое лицо – это вовсе не страшно. Это я понял давно. Если у смерти твои глаза – глаза, что ты впервые на моей памяти открываешь с таким нежеланием – это даже приятно. Я вспоминаю Окинаву. Вспоминаю пляж. В эту самую минуту мне почти кажется, что мы оттуда и не уезжали. Сатору, не хмурься так, мы ещё обязательно съездим туда. Ты мне веришь? Утонуть в океане твоих очей – лучшая из возможных смертей, но разве я заслужил? После того, как превратил волны в шторм, поднимающий со дна всю грязь и превращающий ярко голубой в темный, неоднородный цвет. Может быть, я смою с себя хотя бы часть согрешений сейчас, лёгкими прикосновениями к костяшкам успокаивая то море, в которое вскоре нырну. Сам то ты меня в нем не утопишь. Однако я, кажется, шел к этому с самого начала. С учётом той бережности, с которой ты хранил все наши воспоминания, пусть и подальше от всех – включая себя – я уверен, ты и сам знал, каким будет конец. Возможно, даже раньше меня узнал. И не сказал. Ну разве так можно? Конечно, не мне говорить о честности. И это бы все равно ничего не изменило. Так что я не злюсь. Я, по правде, никогда по-настоящему на тебя не умел злиться. Почему-то. И если уж совсем честно, жестоко будет надеяться, что и ты тоже? Это кажется до невозможности правильным. И одновременно тем, через что я никогда не должен быть заставить тебя пройти. Но как вышло. Самое большее, что я могу сделать теперь – не дать тебе отступиться. Наверное, это даже больше символически. Я знаю, ты вырос того дня. Ты и сам это знаешь. Все произошло так, как должно было произойти. С того самого дня, как мы повстречались. Поэтому собираю воедино то, что покажет тебе скопившееся во мне за долгих десять лет: если я и сожалею, то о том, что мы сразу не встретились в мире, где могли бы никогда не прощаться. Но ни о единой минуте в этом. Все же, я искренне рад, что встретил тебя. Может, не такая уж и плохая эта история. Мысль даёт мне последние силы, и я трачу их на действительно радостную улыбку, которой топлю внутренний лёд, после чего твои руки ощущаются совсем немного, но теплее. Это стоит всех сил мира, если ты сможешь также. Жаль только, что у меня их больше нет, дабы согреть тебя полностью. Но ты справишься и без этого. Ты ведь Сатору Годжо. – В этот раз сделай все правильно. Настало мое время тебя подождать.