Цветы Холодного Холма

Из поездки к новым дозорным крепостям Маэдрос вернулся поздно вечером. Там, в северных холмах, к нему явились посланники восточан с добрыми вестями от своих родичей, призванных ими из-за Синих Гор, и с очередными уверениями верности. Они так же поднесли Огненноволосому арану нолдоров дары от их вождя, Бора. Кланяясь, при этом, откровенно льстили, сравнивали с могучим зверем, что охотится в далеких восточных лесах. Маэдрос, будучи в отвратительном расположении духа, скверно выругался, а переводчик после долго, затейливо плел ерунду. Смуглолицые послы важно, понимающе кивали. Все это мало способствовало избавлению от мрачных мыслей, что преследовали его в последнее время, и могучим хищником он себя не ощущал. Скорее — вредный кот с изодранной мордой и без лапы, что победил в драке, и ухитрился, было, поймать красивую, шуструю птичку. Только удержать не сумел в своих когтях… Да, дева — не приз, не добыча, и не военный трофей, которым можно распорядиться, как хочешь. Не то, чтобы это отменяло необходимость сражаться за нее, конечно. Но только силой не завоевать сердце, а закрыв за каменными стенами, можно потерять навсегда. Самым плохим было то, что вернувшись в тот злополучный день и час, он поступил бы так снова — лучше вечно видеть холод в ее взгляде, чем вдруг увидеть ее однажды… О том, какими ему доводилось порой находить и видеть тела эльфийских и смертных дев, не хотелось не только вспоминать, но даже тень подобной мысли ужасала, и он усердно гнал это прочь. Необходимость примирения, тем временем, ужасала не меньше — это было чем-то сродни признания поражения и своей неправоты, а он, разумеется, был прав! Возможно, не во всем, допустим. Но сдаваться Маэдрос не привык. Приемлемым выходом могло бы стать небольшое тактическое отступление и переговоры, но всякий раз, лишь увидев его издали, помощница лекаря меняла направление, и исчезала быстрее, чем он успевал сделать хоть шаг в ее сторону, а в разуме его встречала нерушимая глухая стена высотой с раугов Тангородрим! Ни на одном из праздников, что случались в Химринге, ее не было видно, на праздники Ломелот не приходила. Будто в один миг из сияющей и живой она превратилась в грустную тень себя, в бесцветную, бездомную фэа, из тех, что столетьями скитаются по крепости — как о том бессовестно врут люди в своих страшных сказках. Фэар, погубленных теми, кому они доверяли, считая друзьями… И как исправить это, Маэдрос не знал. Вдобавок ко всему, вспоминались родители в последние их годы в Тирионе: как амиль одним, не очень-то прекрасным утром уехала жить к деду и бабушке, а отец стоял у ворот, глядя ей вслед, пока свет не начал смешиваться. Странно, что можно совершать великие деяния — создать невозможные творения, или же разнести вражье войско на клочки, но нельзя убедить одно слабое, хрупкое существо всего лишь поговорить. Возможно, это и был конец — она не желает его видеть. И не пожелает больше никогда. Тоскливая темная муть, что лежала на сердце, не отменяла ежедневных обязанностей, запереться у себя, залившись вином, означало свалить все дела на младшего брата, поэтому приехав, он переоделся и спустился из покоев в зал, чтобы за ужином услышать отчет о делах в крепости. В зале был накрыт для ужина стол, за столом с самым мрачным видом сидел Маглор, возле него, рядом с тарелками и кубками лежало развернутое письмо и конверт со сломанной печатью. — Светлого вечера, — сказал Маэдрос, пытаясь угадать причину его недовольства, которое могло в равной мере быть вызвано как дурными вестями, так и исчезнувшим вдруг вдохновением. Последнее было предпочтительней. — Это кому как, — сухо бросил Маглор в ответ. Он повернулся к слуге, и кивнул ему на дверь, приказывая удалиться. Ничего хорошего это не предвещало, но Маэдрос все еще продолжал надеяться на лучшее. — Люди с северных равнин прислали дары, — сказал он, — Уродливые золотые статуэтки, низеньких мохнатых лошадей и полосатую рыжую шкуру… Можно сказать, у меня для тебя сюрприз. — У меня для тебя тоже. К Морготу вастаков, Майтимо. — Я так и сказал сразу. А что за новости? — спросил он, — Откуда? — Из Нарготронда, — все так же мрачно и коротко ответил Маглор. — Вот как, — сказал Маэдрос. Обойдя стол, он взял бутылку с вином и кубок, бросил взгляд на письмо, — Кто же нам пишет? Артафиндэ, или же — Тьелкормо и Курво? — он усмехнулся. — Артаресто. И ты, Майтимо, лучше сядь.

***

Утро наступило на удивление ясное и безоблачное. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ставни, горели огненными узорами на полу и на столе, пылинки медленно крутились, летели в их свете. — Чхи!.. А я говорила, что добром это не кончится! — сказала Гвилвилет, озираясь посреди комнаты подруги, — Но кто меня слушал?! И вот, пожалуйста, вот до чего доводит чтение книг! — она подняла одинокий полосатый носок, огарок свечи, — У тебя в чашке паук сплел паутину — и как это называется? Кокон из одеяла и пледа на кровати зашуршал, пошевелился, оттуда высунулся кончик носа и прядь черных волос. — У меня выходной… — Третью неделю? Так от тебя скоро вообще ничего не останется… Хелькэндиль говорит, что так недалеко и до черной тоски! Букет из лысых еловых веток — невероятно… Ломелот, зима прошла! — А… Вот как. — Вставай сейчас же! Солнце уже высоко, опаздываем. — Куда? — удивился сверток из одеял. — Мы едем в аданское село на праздник. Гэлир уперся, и не отпускает меня одну с Бранионом! Хоть я на двести лет старше, а он мне всего лишь — троюродный кузен соседки моей бабушки, и это еще не точно! Поэтому надо взять с собой и тебя. — Не… Едьте сами. — Только посмотри, до чего ты себя доводишь! Что сказал бы лорд Маэдрос, если бы зашел сюда сейчас! — Ч-что?.. — Ты, может, не поверишь, но когда я шла, он стоял прямо здесь, возле твоей двери, да-да! Постоял, поднял руку, чтоб постучать, но видно, передумал, и ушел. Кто его знает, чего хотел… И чего так взъелся на тебя последнее время, — Гвилвилет, вытряхнув из чашки паука, топнула, советуя ему уносить ноги в темный угол, — Как видит тебя, так и делает лицо, будто перед лютой битвой. Может, ты зелье какое перепутала, или спела не то, да подстроила ему расстройство желудка? Надо бы прибраться тут, а то вдруг вернется… — Я еду с вами! — Ломелот так и подскочила на кровати. — Слава соленым кренделькам! Совсем другое дело! На праздник в селение за ближними холмами отправились на телегах, везли с собой подарки — вино в бочонках, разные полезные в хозяйстве вещи из химрингских и гномьих кузниц, из хорошей стали. Ехать оказалось неожиданно весело: кто-то взял лютню, и по дороге распевали песни, трясясь и подпрыгивая на кочках и колдобинах. После долгой унылой зимы Ломелот удивлялась всему вокруг, будто постепенно оживая — ей вдруг снова захотелось бродить среди трав на пустошах, встречать восходы солнца в холоде утренних туманов, кутаясь в промокший от росы плащ. Следом за телегами и небольшим отрядом всадников, самым последним ехал оруженосец Маэдроса Рандир, который обычно не отходил от своего господина, а теперь, вот, поплелся за веселыми путешественниками, вооруженный до зубов и с недовольным, унылым лицом. Пиво пенилось в больших кружках на столах, широкоплечие бородатые аданы раскатисто, громко смеялись, пели песни на самый простой мотив, и если уж честно, не все пристойного содержания. Круглобокие и румяные женщины, высокие и красивые, как эльдар, девушки и юноши, мелкие чумазые дети, что носились вокруг с воплями, и глазели на приехавших, будто на сказочных героев — Ломелот вдруг на миг показалось, что она давно умерла — еще той несчастной осенью, а сейчас, вот, возродилась заново, и попала в совсем другой мир. Кто-то тянул ее за руки в быстрый танец, что отплясывали в кругу, но танцевать совершенно не хотелось, хотелось только идти и идти — все равно куда, разглядывая все вокруг. Она шла, и давно потеряла из виду и Гвилвилет, за которой ее просил присмотреть Гэлир, и вообще всех своих. На лавочке у одного из домов сидели три женщины. Ломелот изредка приходилось видеть таких: их лица были сморщены, будто пальцы, что долго держали в воде, волосы полностью седые, тела сгорблены и слабы, иссохшие узловатые руки дрожали. Такими они становились всего за несколько десятков прожитых лет, и здесь, явно, не обошлось без вражьих козней. Тем более, что смертных мужчин подобной наружности встречалось несравнимо меньше. Одна из них тяжело опиралась на клюку, у сидевшей посередине, разукрасив темную клетчатую юбку шерстью, на коленях спал кот. Третья говорила — неторопливо и негромко, и ее голос слегка дребезжал. Ломелот, подойдя, решила послушать, уселась рядом на свободное место — старухи никак не отреагировали, будто она все время тут и сидела. — Да, — продолжила говорившая, делая жевательные движения ртом, в нем виднелся одинокий зуб, — В последние времена живем… — Да, да, — закивали остальные две. — А слухи-то отовсюду — страшные и ужасные, — старуха подняла корявый палец, он назидательно трясся, — Говорят, сердца князей нолдорских нынче стали обращаться ко злу! — К кому? — переспросила ее другая, приложив руку к уху. — Ко злу! — повторила расказчица громче, — А государь Финрод, говорят, тово… — Ох, что ж теперь-то… Из их болтовни и причитаний выходило, что при темных, загадочных обстоятельствах погиб король Нарготронда — верный друг людей, а дориатская принцесса Лютиэн, полюбив воспетого в песнях благороднейшего и весьма знатного аданского героя, отправилась в славный поход, биться за него с Темным Чародеем на Волчьем острове, коего и победила, вызволив оттуда множество пленников! Говорили и о некоторых из сыновей Феанора, но, в основном, недоброе, и сильно понизив голос. Поудивлявшись столь невероятным рассказам, и уже даже немного заскучав, Ломелот поднялась, собираясь уходить, но тут старухи повернулись к ней: — А ты чья будешь? — Э-э… А, я из Химринга приехала. — Молодежь теперь уже не та, — снова заговорили они между собой, тут же совершенно потеряв к ней интерес, — Понаберутся там, в Химринге всякого, а потом, как эльфы, наряжаются… — Да, да. — От этого добра не жди! Люди уж не те, что раньше… — Раньше было лучше! Ломелот подумалось: что, если бы она вправду родилась в этом народе, и все, кого она знала, были смертны? У нее было бы лишь немного коротких лет, чтобы успеть прожить целую жизнь, а эльфийских владык она бы точно не увидела, даже издали, может, слышала об их деяниях, да и то, почти одни выдумки. А так же лишилась бы зубов, что конечно, плохо. Но если люди, говорят, способны забывать, то возможно, могут забыть и тех, кто будучи дорог, отверг их или не избрал. И тогда собственное сердце не стало бы для нее вечной темницей. Но что, если нет? Тогда, пожалуй, потеря зубов — не самое худшее. Побродив еще по селению, почти в сумерках, она отправилась обратно в компании стайки детей разного роста и прибившейся ничейной собаки. Дети бросали камушки в лужу с лягушками, и неожиданно для себя узнали, что дева народа эльдалиэ правильно называется не «ельфа», а эльдэ, а камушки, между прочим — кварцевый песчаник. Ломелот согласилась уже было идти с ними превращать в жабу кого-то плохого, но вскоре их догнал встрепанный и запыхавшийся Рандир. Увидев ее, он облегченно, болезненно выдохнул, уперевшись руками в колени и почти согнувшись пополам.

***

Еще не доезжая до крепости стало известно, что большая часть невероятных слухов оказалась правдой! В Химринге все говорили о прибытии братьев Маэдроса — лордов Келегорма и Куруфина, которые раньше владели Аглонским ущельем и землями в Химладе, в старые добрые времена ездили с охотой в крепость Маглоровых Врат и Таргелион, а после Внезапного Пламени жили в тайном подземном городе короля Финрода, уведя туда остатки своего войска и спасенных жителей крепости. Светловолосый и прекрасный Келегорм Охотник был гордым, скорым на гнев, бешеным в битвах, при этом довольно прямолинейным, отходчивым, и чаще всего, веселым. Второй звался Куруфин Искусник, нрав имел скрытный, тяжелый и надменный, а совершенными чертами лица и черными волосами, говорили, был похож на их отца. Ломелот так себе и представляла всегда Феанора — с гордым профилем и сияющим взором, с высокомерной усмешкой, в красных одеждах и венце. В крепости ее ждали бесконечные каждодневные обязанности, за которые она и взялась прямо следующим утром. А поздно вечером, когда из лекарских палат все уже ушли, и она, наведя порядок, собиралась идти к себе, в дверь постучали. Она открыла, и замерла, уставившись — за дверью стоял Куруфин. Она пожалела, что не ушла раньше. Постаралась совладать с собой, чтобы не выказать тревогу, и даже страх — лорд Куруфин, несмотря на эпессэ, был известен не только своим мастерством, но намного больше — скандальным и придирчивым характером, и Ломелот не знала, как лучше повести себя, чтобы не вызвать его гнев. — Господин? — спросила она как можно более учтиво. Куруфин оглядел палату, и заодно смерил ее неприязненным, холодным взглядом. На нем была простая темная одежда, выглядел он сильно уставшим: с тенями, залегшими вокруг глаз, спутанными волосами и заострившимися, как у покойника, скулами; на разбитых, потрескавшихся губах и шее у него цвели свежие кровоподтеки. — Мне нужна целительница, кто-нибудь — моему брату очень плохо, — проговорил он вполголоса, посмотрев вновь на Ломелот едва ли не с отчаянием. Это потрясло ее, она ожидала чего угодно — ругани, придирок, но не такой тихой, почти обреченной просьбы. — Да, сейчас, я сейчас, — засуетилась Ломелот — отчего-то ей сразу было понятно, о каком из братьев идет речь, — Но только… Я не совсем целительница — помощница лекаря, всего лишь, — она взглянула на феанориона вопросительно. — Пусть, пусть. Возьми с собой, что нужно, я сам уже не могу остановить кровь. — Да, конечно! — Ломелот поспешно хватала со стола и полок все необходимое, — Что случилось с твоим братом, господин? — Он… упал, — неохотно, через силу сказал Куруфин, — Не говори об этом никому, я буду благодарен тебе… Он посмотрел так, что стало понятно — речь идет о каком-то вознаграждении за услугу. — Да, господин, — согласилась Ломелот, поспешно выбегая следом за ним, — Но я и так сделаю, что смогу. В покоях, в которые ее привел Куруфин, был второй из прибывших братьев, Келегорм. Он сидел на кровати в одежде и в сапогах, оперевшись об изголовье и повесив голову. Его растрепанные светлые волосы, одежда и покрывало были в крови. Вся правая часть бледного, красивого лица эльда была багрово-синего цвета, таким же был и его распухший нос. Он поднял голову, с трудом разлепил веки — левый глаз был ярко-красным. Келегорм повел зрачками, то болезненно щурясь, то пытаясь открыть глаза шире — смотреть прямо у него получалось плохо — затем он кашлянул, скривился в приступе тошноты, а из сизого носа капнула кровь. — К-то… это? — хрипло спросил раненый. — Лекарша, она поможет, не сопротивляйся, — быстро заговорил Куруфин. — Н-не, не на-а мне, — протяжно выговорил Келегорм, и Ломелот поняла, что он еще и кошмарно пьян. — Заткнись, — посоветовал брату Куруфин. Ломелот принялась ощупывать его распухший нос, в ответ на это Келегорм скривился и прошептал ей: «У-йди». Дышать он мог только открытым ртом. — Сломана кость, — она, намочив водой чистую ткань, приложила холодную повязку. — Да, — подтвердил Куруфин, — Было совсем плохо, я вправил, но кровь все равно идет. — Лучше бы лекаря… Попробуем настой от кровотечения, но если его стошнит, то это ничуть не поможет. Надо Хелькэндиля звать, или Исильвэн, что целебной песней могут остановить кровь, а то, иначе… — Ломелот обеспокоенно посмотрела на раненого, затем снова на Куруфина. — Я понял, — мрачно бросил тот. Куруфин приподнял брату голову, Ломелот попыталась понемногу вливать в его приоткрытый рот темную жидкость из склянки, Келегорм закашлялся, и вполне внятно прохрипел: «Оставьте меня!» — Пей давай, — строго наказал ему Куруфин. Келегорм смотрел на них обоих с ненавистью. Встретив на мгновенье его больной, мутный взгляд, Ломелот вдруг поняла, что ничем помочь этому эльда она не сможет. Поняла она и другое: Куруфин, так отчаянно заботившийся о брате, просто не мог сотворить с ним подобное, избить его так. А любой, кто посмел бы, даже окажись он вдруг настолько сильным, был бы, наверное, убит или под стражей, об этом стало бы известно в крепости, и Куруфин не стал бы просить, чтобы она молчала об увиденном. Да и кровоподтеки на лице после драки обычно бывают с левой стороны… — Он не хочет, — дрогнувшим, упавшим голосом сказала она Куруфину, — Ничего не выйдет. — Еще чего, мало ли что он… — Нет, лорд Куруфин, я не про зелье, он не хочет — чтоб кровь перестала идти. Это как — когда слезы не остановить. Куруфин посмотрел на Ломелот потерянно, с ужасом. Он повернулся к брату: — Тьелко… Не надо… В ответ Келегорм, зло хмыкнув, пустил из носа очередную струйку крови. — Мы не сможем помочь, нужен тот, кто умеет петь целебные песни! Куруфин устало кивнул: — Зови своего лекаря. И я позову… Того, кто умеет петь песни. Ломелот бросилась было к двери, но на пороге обернулась, и с трудом решившись, спросила: — Его лорд Маэдрос, да?.. Взгляд Куруфина стал цепким, злым: — Тебе-то что?! Ты обещала молчать! Ломелот только кивнула, и выскочила прочь. По коридорам и лестницам башен до покоев лекаря она бежала, плохо видя дорогу от то и дело застилавших глаза слез. Когда она вернулась с лекарем, там уже сидел Маглор, он держал ладонь на лбу брата, и тихо вел мелодию без слов. Ломелот удивилась, как Куруфин сумел привести его сюда так быстро — разве что, позвал мысленно… Маглор был в длинной ночной рубашке и штанах, босиком. Лекарь Хелькэндиль снял с раненого повязку, покачав головой, принялся осторожно ощупывать сломанный нос. Прибежали Рандир и один из помощников лекаря со снадобьями и бинтами. — Прекрасно, — процедил Куруфин, — Вся крепость уже здесь… А в следующий миг зашел Маэдрос. Он остановился у кровати, уставившись на брата, и лицо его сделалось застывшей мраморной маской. Потом обвел взглядом всех бывших в комнате, а увидев Ломелот, помрачнел еще больше. — Ну что? — тяжело уронил он, снова взглянув на Келегорма, — Куда собрался? Тот открыл глаза и посмотрел безразлично. — А чего ты ждал, когда ехал сюда? Что я осыплю вас цветами, может, праздник устрою? А Кано будет петь хвалебные песни, воспевая ваши подвиги? Нет? Все тут сбежались уже! Оплакивать. Удобно, когда есть я, да? Плохо ему… Сидеть на подушках. А тебя никогда не подвешивали, утратившего все, с разбитой рожей, за вывернутые суставы на денек-другой? — поинтересовался Маэдрос, и взгляд у Келегорма сделался из равнодушного сосредоточенным. — Больно тебе? — продолжал Маэдрос, — А знаешь, что ты сделал? Ты буквально все, что мы пережили здесь, в Эндорэ, все, чего смогли добиться, чтобы выполнить Клятву — обратил в ничто! Из-за вашего с Курво эгоизма и амбиций пошли прахом бесценные связи и союзы, созданные с таким трудом! Вот, — он рванул завязку на правом рукаве и поднес к его глазам культю, — Чем оплачено объединение нолдор. Этим, и безумной храбростью Финдекано! Ты для этого не сделал ничего! Как смеешь ты, разрушив все, жалеть себя теперь?! Маглор, хмурясь, поднялся и тронул Маэдроса за плечо: — Хватит, Майтимо. — Не хватит! — отрезал тот, — И будь я хорошим правителем, то должен бы казнить вас обоих, а ваши головы отправить, как виру за содеянное — Тинголу и Ородрету! Келегорм вдруг, будто вмиг протрезвев, резко рванувшись, поднялся, уцепился за расстегнутую котту и рубашку Маэдроса, и хрипло заговорил: — Только меня, Майтимо! Это все я, Курво меня слушал! А если… решишь — обоих, то Артаресто — только мою голову, прошу!.. Там Тьелпэ! Он говорил горячо и быстро, безумно глядя, пытаясь мутными глазами поймать взгляд брата, глотая вновь потекшую кровь. — Я сказал — если бы! — рявкнул на него Маэдрос, — Но я, очевидно, никудышний правитель. Да и хреновый старший брат, раз вы поступаете так… Отцепись ты! — взяв за запястье Келегорма, он осторожно усадил его обратно, а лекарь метнулся, стараясь помочь. Маэдрос повернулся в сторону стоявших рядом и одинаково бледных — округлившей глаза Ломелот и застывшего, как изваяние, Куруфина: — Да, я чудовище. Никогда и не скрывал этого, — уронил тяжело, не обращаясь ни к кому из них конкретно, затем, помолчав, продолжил, — Артаресто написал, что не станет иметь более дел с нами, что означает невозможность военного союза. То же касается и людей, которые не пойдут под наши знамена. Тингол… и так все понятно. Хорошо, если мы не потеряем еще поддержку Финдекано и наугрим. Вот так обстоят дела у нас. Моринготто теперь больше не нужно прилагать усилия — мы прекрасно справляемся сами. Разрозненные эльфийские королевства обречены! Но вместо того, чтобы думать, как исправить все это!.. Знаешь, Тьелкормо, если ты решишь сейчас… уйти, я… да, буду горевать по тебе. Но все равно буду считать тебя слабаком! Раздраженный и взвинченный, как оголенный нерв, Маэдрос вышел с потемневшим лицом, а за ним ушел Рандир. Позже, когда целебные песни, а также пропитанные лекарством бинты в ноздрях помогли унять кровь, и Келегорм, выпив, наконец, травяной настой и немного воды, стал смотреть более осмысленно и намного более мрачно, с ним остались только Хелькэндиль и Куруфин. Остальных отослали, а уходившую уже Ломелот в коридоре окликнул Маглор: — Не слушай, что он тут наговорил, — сказал он устало, — Тьелкормо напился вусмерть, и в качестве оправданий принялся скандалить, обвиняя Майтимо за дружбу с Финдекано и беднягой Артафиндэ в подхалимстве и вылизывании… э-э, кхм. Я бы и сам ударил за подобное — конечно, моя рука не столь тяжела… Иногда гордость — это все, что осталось, и выглядит она вот так, что поделаешь. Тьелко вечно — что бы ни натворил, это становится проблемой всех, кроме него. Майтимо и так нелегко, а тут еще это. Не думай плохо о моем брате. Вам бы лучше как-нибудь поговорить, Лотэнья. Она молчала, грустно глядя — было опять совершенно понятно, о каком брате идет речь. Маглор погладил ее по голове, будто дитя, и пошел вниз по лестнице босиком, а где-то внизу начал громко отчитывать нашедшего его, наконец, Гильдора, что тот не догадался взять ему сапоги. Гильдор сбивчиво оправдывался, голоса постепенно затихали внизу.

***

Утром Ломелот отправилась проверить, как себя чувствует раненый. Подойдя к двери, она обнаружила ее приоткрытой, а среди звучавших за дверью голосов слышался голос Маэдроса, поэтому зайти она не посмела, и собралась уже уходить, но… — Мы потеряли все, Майтимо. Земли, воинов, доброе имя. Я потерял Тьелпэ, — звучало глухо и безрадостно из-за двери. — Так бывает, если плести интриги против родичей, похищать дев, а затем пытаться их убить, Курво. — Но смертный избил и ограбил меня — это ли не бесчестье?! — Что ты знаешь о бесчестье, — Маэдрос отвечал спокойным, будничным тоном, — Когда годами избивают и истязают существа, на которых даже смотреть мерзко. Повисла тяжелая тишина. — Одно время умайар все обещали, отдав оркам, осквернить… ну, знаешь, как… И я даже был уверен, что придется умереть именно так. Потом понял, что это лишь очередная попытка сломать — я был ценным пленником, и не в интересах Врага было потерять меня. Поэтому после я лишь смеялся в ответ на подобное… Ну, что смотрите, не нравятся мои рассказы? Я ведь стараюсь смягчать, без подробностей. Бесчестие ли это? Думайте сами. Стоит ли мне теперь, после этого сдаться, сложить оружие, погрузившись в свои мрачные мысли? — Ты… д-де говорил радьше, — хрипло пробубнил — явно Келегорм. Куруфин молчал. — Я буду очень признателен, если вы, раз уж оказались здесь, все же соберете себя в кучу, и поддержите нас с Кано в подготовке к предстоящим сражениям. Мне нужны сейчас вы оба — нужен сильный, опытный военачальник, нужен мастер, способный навести порядок и организовать серьезную работу в кузнях — ведь пока наши оружейные пополняются, в основном, клинками гномьей работы. И еще, плохая новость: твой конь вчера подох, неизвестно, от чего — ни ран, ни укусов… — А, да… Я его проклял. — Зачем? — Деваждо уже. — Турко… А что Тьелпэ, как он, вообще? — Ничего, знаешь, да… Ему там по душе. И я в определенный момент подумал — какого, собственно?.. Зачем ему это все… — Курво кричал да дего, как дедормальдый! Бросил кувшидом. Де попал! — Зато он в безопасности! Пусть! — Ясно. Вас двоих нельзя оставлять без присмотра… Моя вина… Ломелот отошла от двери на цыпочках, и поспешила скорее прочь, горько сожалея о своем любопытстве. Она не помнила, как глядя в пространство перед собой, дошла до лекарских покоев, и на чьи-то вопросы, обращенные к ней, отвечала совершенно невпопад.