не дай сдаться.

оставалось несколько часов до восхода. днем выходить из замка было строго запрещено: сегодня же была комендантская ночь, выходить нельзя было и сейчас. наказание за проступок одного из чертей могло повлечь за собой такие большие последствия, клан, как никак, наказание несут все вместе. но как будто это хоть когда-то останавливало сангвини. он вылез и закрыл оконные ставни максимально тихо — влететь ему за прогулки все еще могло, как бы он к этому не относился. вампир повернул доски, подоткнув и защелкнув раму, и устремил взгляд за спину, осматривая темную местность. бледная луна все так же поблескивала на небе, как и раньше, и сангвини вдруг подумал, насколько же одиноко и одинаково он проводит свои дни, которые еще год назад могли бы стать его последними. сейчас он словно в временной петле, проживает ежедневно по одному сценарию, что до какого-то момента его вполне устраивало: жив, да и хорошо. луна мерцала в ответ на длинный взгляд юноши, не отвечая его внутренним размышлениям и что-то в этом сильно задело его: уж слишком ему надоело молчание. оттолкнувшись от окна, стараясь парить максимально тихо, он, поддаваясь порывам холодного ветра, вспорхнул по направлению к лесу. макушки осенних ясеней и елей под холодным светом спутника почти переливались разными цветами самоцветов: заморозки. а сангвини в свою очередь начинал считать себя живым трупом, не чувствуя своего тела. странное, давно забытое чувство птицей забилось в грудной клетке, когда он резко подлетел вверх, шелестя полами плаща, ‐ да, летать с ним было не лучше идеей, — и камнем начал падать к земле, прожигая взглядом луну. у самой травы он замер и мягко опустился на ноги у замерзшего озера. в еще пока тонкой корке льда отражались звезды. парень осмотрелся: ни звука в холодном осеннем лесу не было слышно. только показалось, что где-то вдали среди деревьев загорелся яркий огонек. оглянувшись в последний раз по сторонам сангвини на все еще ватных от полета и холода ногах помчался за светом: терять ему и так было нечего. раздался далекий, более чем знакомый и родной мягкий голос раздался от огонька — сангвини рванул быстрее, попутно раздвигая руками сухие ветви, лезущие в лицо, колящиеся, оставляющие царапины. одежда и плащ цеплялись за кусты, останавливали и замедляли. вампир чертыхался, ломая ветки и продолжая направляться в самую глубь и чащу страшного. что-то попало под ногу — кажется, бревно, и парень растянулся на мокрой и грязной земле, не в силах отплеваться, без сил замерев. в глазах помутнело, голова словно раскалывалась. сангвини понял, что произошло, только когда не почувствовал на шее привычный узелок плаща, защищающего его. сангвини осознал, что совершил большую ошибку. фатальную. нет, нельзя. вампирам нельзя терять сознание. опасно. организм у них не только в разы сильнее, чем у обычного человека, но еще и в разы чувствительнее. кровь по венам бежит быстрее: не своя же. пульсирует она, к сожалению, тоже быстрее. потому и прилив крови к мозгу допускать нежелательно. черт. попытка приподняться все сделала только хуже. сдавшись, чувствуя безумно раздражающее пульсирование крови, приливающей к ушам, он крепко сжал зубы и закрыл глаза. конец? по ощущениям прошла вечность, когда тело наконец-то повозлило вернуться в сознание и открыть глаза. перед ним воцарилась небольшая темная комната и сангвини уже хотел было подумать, что все это сон и он по-прежнему в особняке, в безопасности, как услышал крики, доносящиеся с кухни, звон посуды, разбивающейся об пол и рыдания женщины, которую он знал слишком хорошо, чтобы не понять кто это. сангвини тихо подполз к двери, не создавая лишнего шума, даже не заметив, что вся одежда на нем была цела и невредима, и уселся спиной к двери, облакотившись о коричневое дерево с потрескавшейся белой краской поверх нее. родители не часто уделяли внимание таким мелочам, как дверь в комнату сына, хотя касалось это, он будет честен, не только двери. заглохнувшее давным давно сердце вдруг пропустило удар. затем второй. затем сердце заболело и облилось кровью на очередных повышенных тонах за спиной. вспомнился весь страх и отчаяние в такие дни — у отца зарплата и он на радостях пропивает половину, а потом возвращается домой…вот такой. сангвини уже давно выработал привычку прятаться в своей комнате и закрываться на ключ, иначе прилетит быстрее и вдвое сильнее. а мама…как он не звал ее спрятаться, чтобы избежать отцовского гнева — она не шла. все пыталась доказать ему что-то, следующее утро маленький сангвини проводил у ее постели, ухаживая за ней, с осипшим горлом и синяками. а потом запирался в комнате и плакал, плакал сильно и много, издавая при этом как меньше звуков, чтобы не будить и не тревожить маму. а потом отец опять возвращался домой. и она прощала его каждый раз, искренне веря, что он изменится. и вот сейчас они опять здесь. крики, из которых даже не вычленить отдельные нормальные слова, не смолкают и он знает, что будет дальше. знает прекрасно. он проверяет, закрыта ли дверь и снова бессильно опускается на пол. хочется рыдать. юноша сжимается в маленький комочек на холодных деревянных досках, поджимает колени под себя и утыкается лицом в ладони, тихонько всхлипывая, не зная от чего: от привычки, что за криками обычно следует наказание, или от понимания, что все это повторится. повторится не один и не два раза. сангвини, всхлипывая, обтер руками покрасневшее лицо, растирая мокрые дорожки слез по щекам, беспомощно обводя взглядом комнату. скрипучая кровать: будучи маленьким мальчиком он очень любил на ней прыгать и прятаться в тогда еще таких мягких и огромных подушках и одеяле от смеющегося отца, делающим вид, словно он совершенно не представляет, куда же подевался его сын. над кроватью рисунки и плакаты, нарисованные его и его родителей руками. половина сейчас была выдрана: мальчик пошел в школу, за его якобы девчачьи интересы ему прилетали насмешки от одноклассников — возможно шутливые, но достаточно жестокие для детей. и сангвини содрал все свои рисунки со стены. в тринадцать он перевелся в другой класс, где всем как будто бы было все равно и он заново начал учиться любить себя. а потом отец начал пить. и после этого все опять пошло по пятой точке. домой возвращаться не хотелось. вечные скандалы оставались в голове на весь день. сангвини скатился по учебе, а в мыслях крутилось сплошное «позаботьтесь обо мне» вперемешку с мыслями о смерти, что не могло не пугать самого парня. так прошли его года до самого совершеннолетия. и тогда, когда ничего не изменилось, кроме того что дома ему прямо говорили убираться из квартиры и жить одному, а в школе во всю готовили к предстоящим выпускным экзаменам сангвини не выдержал. подсел. нашел в школьном закрытом чате страничку одного парня, который распространял дурь и подсел. какое-то время у них были даже какие-то интрижки, но все это внезапно оборвалось как только сангвини крепко и сильно привязался, очередной раз оставляя в его сердце пустоту и полнейшую апатию. было ли это хорошо? да нет, конечно. помогало ли самотерзание в виде бесчисленных порезах и ожогах от сигарет по всему телу справиться с проблемами в жизни? наверное, все-таки, действительно именно это и помогло сангвини выжить. до того, как он стал вампиром. конечно. до того как кристиан, через год после провально написанных экзаменов и все еще живущему в той же самой квартире из детства: мать ушла к другому мужчине, сангвини в подробности не вдавался, а отец стал все реже появляться дома, не обратил его и не обрел на вечные мучения в полумертвом теле с убитым духом. нет, к слову, не все было так плохо. помимо вечного чувства отсутствия в мире, плохого самовнушения и саморазрушения по пустякам. а еще помимо самого кристиана, что стал для него как отец, к которому сангвини, не знающий любви и внимания от собственного большую часть своей жизни, бесповоротно и наглухо привязался. потому что сангвини не умел влюбляться. не было это ему дано. в своих воспоминаниях юноша и не заметил даже, как дверь сзади него затряслась и комнату пронзили громкие глухие стуки: сангини знал этот стук, ох, он действительно знал. и этот стук никогда не предвещал ничего хорошего. парень немедленно и не думая отполз от двери — с годами выработанное действие, глупый инстинкт самосохранения. схватил первый попавшийся предмет за кроватью в руки: портфель вполне мог сгодиться за минимальной обороны и затаился. послышался треск штукатурки: немаленький кусок от белой известки рассыпался по полу. спустя минуту дверь открылась, судя по звукам чуть ли не с ноги, и мучительно печально заскрипела. глава семьи, кто бы еще это мог быть, вошел в комнату и не успел даже что-то сказать или сделать, как сын, выпрыгнувший из-за спинки кровати, оттолкнул его и швырнул не слишком сейчас тяжелым рюкзаком: конечно, ничего серьезного не сделает, но пару лишних секунд, так сейчас необходимых, даст. парень рванулся с места и выбежал за дверь, промчавшись через коридор и, щелкнув замком и оставив входную дверь распахнутой, выбежал наружу. он несся по лестничным пролетам с испачканными бетонными ступенями с отломанными кусочками, — ждать лифта сейчас было бы сейчас равноценно копанию самому же себе могилы, — прежде чем выбежал из дома, переводя дыхание, опускаясь на заснеженный бордюр рядом с подъезом и только сейчас понимая, что все это время он был в одной лишь черной футболке и домашних штанах. холод давал о себе знать, ветер дунул в голову вместе с осознанием того, что сейчас впервые в жизни он не встал на сторону матери и не попытался выгородить и спасти ее от папиной ярости, вместо этого спасая свою шкуру и, кажется, уже бесповоротно покидая этот дом. он поежился, все-таки не железный. дышать легче не становилось, хоть сердце, кажется, и подуспокоило достаточно повышенную скорость ударов в минуту. парень закашлялся и поднялся с земли, пытаясь разглядеть что-то затуманенным взглядом на темной улице, чей мрак разрушал лишь мягкий и приглушенный свет фонаря. тихо. только показалось, что фонарь будто бы разгорелся сильнее. сангвини протер глаза и поднял взгляд на источник света и резко зажмурился, вскрикивая от боли в глазах. это нечто по яркости на фонарь совсем не было похоже. было похоже только на… о черт. это же все не взаправду. это все было не по-настоящему. вампир дернулся от прошибающей боли во всем теле, секундно охватившей все его существо, обессиленно падая в снег на проезжей части, обхватывая себя руками, морщась и стараясь не кричать. органы будто бы перекрутило и растянуло, ноги и руки болели как после десятичасовой тренировки на школьном спортивном поле, после чего все тело прожгло насквозь и из зажмуренных глаз потекли слезы. голова раскалывалась, мозги словно постепенно, медленно и мучительно превращались в подобие киселя и сангвини, разрывая голосовые связки, пронзительно закричал в последний раз, сворачиваясь на обожженном снегу в комочек и закрыл глаза. и спустя несколько долгих, как бесконечность, минут, открыл, заслышав вдалеке щелканье пальцев и знакомый строгий голос, звучавший сейчас как будто бы с каким-то неприсущим ему волнением. сангвини лежал на кровати, кажется, в своей, той самой своей комнате в особняке, что стала ему гораздо роднее и приятнее любой другой, бывшей его до этого момента. окна были сильно задернуты шторами, не пропускающими никакой свет. был день, а за окном светило яркое солнце, которого в этих краях не было уже давно. а потом только сангвини поднял взгляд перед собой и увидел сидящего на его кровати кристиана в обычном своем виде: камзол, кажется, из века восемнадцатого, рубашка с расписными манжетами, черные перчатки, покрывающие руки полностью и длинные темные волосы, собранные в хвост. из всего этого лишь нечитаемый взгляд сверху вниз и сжатые в тонкую линию губы кое-как напомнили вампиру о том, как сильно он облажался и что сделал. понял то, что выжил. его все еще трясло от видения, а мысли не получалось собрать воедино. он, кажется, был весь в бинтах, а все тело до сих пор жгло, хотя уже совсем чуть-чуть меньше. а теперь им, судя по всему, предстоит долгий и мучительный разговор обо всем этом с хозяином особняка. вот блять, как же он влип.