Демоны

Весь мир чёрный и рыжий, будто природа старается соответствовать цветам праздника. Небо совсем чёрное, тёмные густые тучи закрывают луну и звёзды и роняют холодные капли дождя на землю. Они, быстро танцуя, словно райские птицы, и переплетаясь в полёте с пылью, сталкиваются с асфальтом и распадаются на множество капель-хрусталиков, растворяющихся в кругах на поверхности луж. Мокрый ковёр из коричнево-рыжих листьев налип на чёрный асфальт, на его влажной неровной поверхности переливаются жёлтые отблески света фонарей. Холодно. Лицо обжигает злая прохлада. Холодноватая для осени. Фёдор ёжится, сильнее заворачиваясь в тяжелый чёрный плащ. Да, возможно, с его многослойным костюмом ему было иногда жарковато, и жар на щеках достиг предела, когда они танцевали подобие медляка, и горячие ладони Дазая были на его талии. Но сейчас он всё никак не может согреться. Жар от алкоголя внутри давно растворился в тёрпко-сладком воздухе на вечеринке. Лишь рука Дазая, в которой тот держит зонт и к которой прижимается Фёдор, немного согревает. Черноту мира с незатейливыми рыжими нотками прорывает группка детей с фонариком-тыквой в руках и корзинками с конфетами, хотя уже далеко за полночь. Они проносятся мимо со смехом и хлюпаньем луж под ногами и исчезают за поворотом. Тишина снова вступает в свои права, звеня в ушах, но благосклонно уступает этот мир дождю, размеренно стучащему по плотной чёрной ткани зонта. — Холодно, — жалуется Фёдор, поведя плечами. — Да, прохладно, — легко соглашается Дазай, поудобней перехватывая ручку зонта. — Совсем замёрз? Они останавливаются под большим старым деревом с сетчатым куполом из переплетений тонких чёрных веток и жёлтыми листьями — ярким украшением. Немного тише, капли сталкиваются с зонтом намного реже. Зато они, собираясь на сучках и мёртвых краях листьев, больше, стукаются звонче и широкой, блестящей на свету фонарей дорожкой стекают по чёрной ткани. Дазай своей спиной, кажется, прикрывает его от всего мира, закрывает от каплей и водяной пыли дождя, от света фонарей, от взгляда прохожих, которые могли бы пройти мимо них. Фёдор совсем скрывается во тьме, ему хорошо видно только его горящие глаза с прожилками янтаря и чёрного кофе. И кто из них демон? Дазай сам демон, собственник, который, требовательно перебирая души, найдёт наконец подходящую, лакомый кусочек для своего эгоистичного сердца, и запрячет в клетку из своих рёбер. И ни с кем не поделится. Фёдор, разглядывая его лицо, привычные изгибы челюсти, мягкие бледные щёки и глаза, наконец-то живые, тихо усмехается. Они явно друг друга стоят. Дазай перехватывает зонт под мышкой. Не очень удобно, порывы холодного ветра заносят капли под зонт, плечи и спина мокнет, но не так уж и важно. Как промокнет, так и высохнет. Он осторожно касается кончика носа Фёдора. Холодный. Фёдор смешно морщится, невольно улыбается от мысли, как они глупо сейчас выглядят. Дазай коротко тихо смеётся: серьёзно, чёрный кот. Котёнок, но Фёдор обидится. — И правда замёрз. Ладони ложатся на плечи, стекают по мягкому атласу рукавов рубашки и оказываются на тонких запястьях. Дазай, наклоняясь, притягивает ладони Фёдора к своему лицу и обдаёт фарфоровую тонкую кожу тёплым дыханием. Но быстро перестаёт сдерживаться и заменяет его горячими сухими губами. Целует медленно, по-настоящему согревая, проходится губами по каждой клеточке кожи, уделяя особое внимание острым костяшкам с шелушащейся от сухости коже и ярким дорожкам тонких синих вен на внутренней стороне запястий. Фёдор, постепенно согреваясь, лениво наблюдает за ним. Удивительно, как Дазаю так легко удалось создать отдельный мирок из их тепла, который обычно появляется достаточно редко. Ранним утром, когда в квартире жутко холодно, а за окном медленно светлеет. В такие моменты Дазай натягивает одеяло им по шеи, прижимается ближе, согреваясь и согревая, и хрипло бормочет, что они могут ещё поспать. Тёмными вечерами, когда Фёдор перечитывает одну из своих любимых книг с жёлтыми страницами и сладковатым запахом на диване и когда Дазай постоянно оказывается рядом, ложась на него и засыпая на его костлявой груди. Или когда они обнимаются. Но точно не сейчас, в ночь, холод и дождь. А у Дазая получилось, будто он реально закрыл их от внешнего чёрного холодного мира. Чем интересно, если внутри него — пустота, которую Фёдор ещё не успел выгнать до конца? Фёдор слабо улыбается, расслабляясь. Чужие горячие руки и губы и правда неплохо согрели его, и теперь можно думать не о тёплой однушке, до которой хочется побыстрее добраться, а о чём-то, что разбавит эту мягкую вялость в их мирке. — Знаешь, лицо у меня тоже замёрзло. Дазай, отрываясь от его ладоней, поднимает взгляд и тут же сталкивается с пурпурным огнём в чужих глазах. Он знает, что огонь этот рождается в голове Фёдора вместе с грехом, оплетает своими обманчиво тёплыми руками сердце и просачивается в душу, отражаясь пурпуром в глазах. Фёдор — грешный демон, который в мирное время притворяется кротким юнцом с чистыми-чистыми глазами. А Дазай знает его секрет и с объятиями встречает демона с пурпурными глазами. Дазай хитро улыбается в ответ на ухмылку Фёдора и перехватывает контроль. Он ведь такой же демон. — Точно. У тебя ведь нос холоднющий. Дазай пытается поцеловать его в нос, но Фёдор уворачивается с тихим смехом. Это совсем не смущает Дазая, и он отвратительно громко чмокает Фёдора в щёку. Фёдор, запуская пальцы в тёмные кудри и оттаскивая его от себя, заливается хриплым смехом. Сердце Дазая тает и расползается по груди жидким теплом. Он готов всегда дурачится, если Фёдор будет чаще смеяться так. — Ну и что ты делаешь? — усмехается Фёдор, играясь с беспорядком волос на чужом затылке. — Как что? — как будто искренне недоумевает Дазай. — Пытаюсь тебя согреть. Не знаю, почему ты отказываешься… — Поцелуй, Осаму, — прямо требует Фёдор, складывая ладони на его щёки. — Для тебя — всё что угодно. Он правда хочет отдать ему всего себя, без боя вручить всё своё тепло, сердце и душу, зная, что ему не причинят боли.