Now I’m Bleeding

Будучи ребенком, Римус Люпин боялся, что ему не о чем будет вспоминать. Его мама часто говорила ему быть осторожнее. – Римус, милый, – говорила она, помогая ему собираться в Хогвартс. – Ты же знаешь, ты отличаешься от остальных ребят. Другие люди не жалуют таких, как ты. Они захотят причинить тебе вред. Поэтому ты никому не должен доверять настолько, чтобы предстать перед ними уязвимым. Римус тогда слушал ее и кивал, все понимая. Конечно, он понимал. Он понимал, что ему невероятно повезло даже просто получить возможность на образование. Понимал, что его тайна - его недуг - помешает ему завести друзей, как все нормальные дети. Понимал, но заставить себя принять это не мог. Потому что ему так хотелось. Хотелось иметь друзей, хотелось веселиться с ними, хотелось делиться с ними глупыми секретами. Ему так хотелось иметь жизнь, которую он сможет вспоминать. Ему уже было плевать, насколько тяжелой она будет, ему просто хотелось, чтобы она не была пустой. Так что да, тогда Римус боялся. Однако сейчас Римус больше этого не боится. Сейчас Римус сидит на полу у подножия их с Сириусом своей кровати и невидящим взглядом смотрит на противоположную стену. Он не знает, сколько времени прошло со звонка Мэри. Не знает, сколько он уже сидит так, оцепеневший. Не знает, и ему плевать. В голове раз за разом повторяются одни и те же слова. Предатель, нападение, ловушка, выхода не было, мертвы, сошел с ума, двенадцать магглов, один лишь палец, приговор, Азкабан. Римус ничего не понимает. Это все бессмысленно. Такого просто не может быть. Нет, Джеймс и Лили не могли умереть, только не они. Что будет с Гарри? Он же еще совсем малыш. Джеймс и Лили никогда бы не оставили его одного. Они бы никогда не позволили поймать себя, они же были так осторожны и чутки, они спрятались. Никто не мог попасть к ним. Никто, кроме- Нет. Нет, это невозможно. Сириус бы никогда. Джеймс – его брат, его лучший друг, Сириус бы никогда так не поступил. Он просто не мог. Сириус… “Блэк. В конце концов, он все-таки Блэк”, - шепчет ему ядовитый голос в голове. Римус закрывает глаза. Его грудь размеренно вздымается в такт его дыханию, но сам он не двигается. Казалось, что он вышел из своего тела и не смог бы пошевелить им, даже если бы захотел. Но в том-то и дело, верно? Он не хочет. Он не знает, ради чего. Зачем ему двигаться? Куда ему направляться? Что ему делать? Римус не знает. Он ничего не знает, ничего не видит, ничего не слышит, ничего не понимает, ничего не помни- – Привет! Меня зовут Джеймс, Джеймс Поттер, а тебя? – спрашивает мальчик в очках, с лохматыми волосами и лучезарной улыбкой. Римус неуверенно смотрит на него. Почему он заговорил с ним? Неужели больше не с кем? – Римус Люпин, – коротко отвечает Римус, опуская глаза обратно в книгу. – Приятно познакомиться, Римус! – отвечает ему мальчик, Джеймс. – Ты же тоже первокурсник, да? А на какой факультет ты хочешь попасть? – Люпин вновь поднимает на него глаза, и видит в его взгляде неподдельное волнение и энтузиазм, которые так хорошо сочетаются с его широкой улыбкой. Римус только хотел открыть рот, чтобы ответить, как дверь купе вновь открывается, впуская другого мальчика. У него черные, как смоль, волосы, почти доходящие ему до плеч, бледная кожа и ясно-серые глаза, в которых уже можно разглядеть озорную искорку. – Привет, вы же не против, если я сяду здесь? – спрашивает мальчик, и его губы растягиваются в ухмылке. Когда Джеймс мотает головой, он проходит внутрь, закрывая за собой дверцу, и падает на сиденье рядом с Римусом. – Вы тоже первокурсники? Я Сириус Блэк. Римус видит, как глаза Джеймса загораются, а улыбка становится еще шире, хотя, казалось бы, куда больше. – Я Джеймс Поттер, а это Римус Люпин! – отвечает он за них обоих. Римус предпочитает все также прятаться за книгой. – Да, мы как раз обсуждали, на какой факультет хотим попасть, когда ты вошел. – Правда? И куда же вы хотите? – Сириус, кажется, заряжается энергией Джеймса, его ухмылка становится чуть мягче, а глаза волнительно расширяются. – Я хочу на Гриффиндор! – гордо отвечает Поттер. – Это факультет для самых храбрых, верно? – подает голос Римус, сам от себя такого не ожидавший. – Да! И там училась вся моя семья, так что я хочу быть похожим на них, – Джеймс говорит таким благоговейным тоном, будто это его самая главная мечта. Краем глаза Римус замечает, как Сириус слегка тушуется при словах Джеймса. Он поворачивает голову в его сторону и видит, как Блэк дерганным движением заправляет прядь волос за ухо, прежде чем заговорить. – Вся моя семья училась на Слизерине, – произносит Сириус с кривой полуулыбкой – Но я не хочу туда. Куда угодно, только не на Слизерин. Джеймс озадаченно смотрит на него, но не успевает спросить, как Сириус переводит вопрос на Римуса. – А ты, Римус? Куда ты хочешь? – спрашивает он, и их глаза встречаются на короткое мгновенье. Этого времени достаточно, чтобы Люпин почувствовал, как что-то происходит. Будто взгляд этих серых глаз меняет что-то фундаментальное в нем. Он отворачивается, глядя в окно. – Не знаю… - неуверенно тянет он, рассматривая проносящиеся пейзажи. – Мне все равно, куда я попаду. Я рад, что вообще еду в Хогвартс. И это чистая правда, пусть даже никто этого не поймет. Римусу плевать, на какой факультет его распределят. Он будет довольствоваться каждой секундой, в течении которой сможет побыть нормальным. Таким, как все дети. Ему этого достаточно. – А представляете, если мы все попадем на один факультет! – восклицает Джеймс, выдергивая Римуса из своих мыслей и заставляя посмотреть на мальчика. – И будет соседями по комнате! Это так круто, мы станем лучшими друзьями! – на его лице широкая улыбка, а глаза горят радостью, будто он не может представить ничего лучшего этого. Сириус тут же подхватывает его, наклоняясь вперед с такой же предвкушающей улыбкой. – Вот уж точно! Тогда Хогвартсу стоило бы готовиться к нашему появлению, – он смеется, поворачивая голову к Люпину. – А ты что думаешь, а, Римус? Римус озадаченно смотрит то на Джеймса, то на Сириуса. Он не понимает. Неужели они действительно хотят подружиться с ним? Из всех людей, именно с ним? Они же ничего о нем не знают, но уже говорят о дружбе. Может ли все быть так просто? Оба мальчика терпеливо ждут его ответа, продолжая улыбаться. В приподнятых бровях Сириуса читается явный вопрос. Римус моргает и прячет взгляд. – Да, это… Это было бы круто, – наконец отвечает он, давая волю кроткой улыбке, когда снова поднимает глаза и смотрит на мальчиков. Их улыбки становятся чуть мягче, и они все в этот момент дают надежду медленно зарождающейся дружбе. По щеке скатывается первая слеза. Точно. В этом проблема. Он помнит. Он помнит все. Он помнит, как шляпа все-таки распределила их троих на Гриффиндор, помнит, как они стали соседями по комнате, помнит, как встретили Питера, их четвертого соседа и в последствии четвертого лучшего друга. Помнит, как их дружба росла и крепла с каждым днем. Помнит, как они узнали, что он оборотень. Помнит, как думал, что это конец. Помнит, как они доказали, что он неправ. Помнит, как они стали анимагами, чтобы помогать ему и в полнолуние. Помнит, как не смог сдержать слез благодарности, когда они рассказали ему об этом, хотя он никогда не плачет при ком-то. Помнит, как они стали Мародерами. Помнит, как Римус, Питер, Сириус и Джеймс стали Лунатиком, Хвостом, Бродягой и Сохатым. Помнит, как они создали карту. Помнит их совместные розыгрыши. Помнит тихие посиделки за шахматами с Питером. Помнит лучезарную улыбку Джеймса, способную затмить солнце. Помнит обсуждения книг вместе с Лили. Помнит нелепые попытки Джеймса пригласить ее на свидание. Помнит, как они все вместе ходили в Хогсмид. Помнит шумные вечеринки в гостиной Гриффиндора. Помнит чувство свободы и счастья. Помнит, как им было весело и хорошо. Он также помнит, как они с Сириусом стали чем-то большим, чем просто друзьями. Помнит годы тоски по Сириусу и помнит их первый поцелуй. Помнит их первое свидание. Помнит их ночи вместе. Помнит руки Сириуса на своем теле. Помнит губы Сириуса на своих губах. Помнит нежную улыбку Сириуса, адресованную только ему. Помнит глаза Сириуса, искрящиеся любовью. Помнит чувства, которые Сириус вызывал в нем одним своим присутствием. Помнит их разговоры. Помнит их доверие. Помнит их. Он также помнит, как Сириус однажды предал его. Он помнит все. Он помнит все, и поэтому за одной слезой идет вторая. Третья. Четвертая. И вот он уже обнимает свои колени, утыкается в них и кричит. Осознание бьет его, словно наковальня. Слезы безостановочно скатываются по щекам. Горло болит, но он хрипит и продолжает рыдать. Все, что ощущает его тело – это нескончаемая боль. Такую испытываешь, когда ломаются кости, когда сдирают заживо кожу, когда вырывают душу. Это боль, от которой никуда не деться. Которая будет преследовать тебя до конца жизни. Римус знаком с болью, но эта? Эта боль незнакома, и Римус никогда не думал, что испытает ее. Потому что он знал Сириуса. Он знал Сириуса лучше, чем самого себя. Он знал, что Сириус способен на плохие, неправильные поступки, он испытал их на себе, но Сириус не мог сделать это. Его Сириус никогда бы не сделал что-то подобное. Его Сириус, который строил планы на их совместное будущее. Его Сириус, который выбрал для них квартиру. Его Сириус, который танцевал с ним под песни Queen поздно ночью. Его Сириус, который заставлял его смеяться. Его Сириус, который смотрел на него, как на самое драгоценное в этом мире. Его Сириус, который целовал его шрамы и говорил, как он красив. Его Сириус, который сейчас заставляет его страдать. Вся жизнь проносятся перед его глазами в воспоминаниях, и он ничего не может с этим поделать. Говорят, такое бывает только перед смертью. Что ж, Римус чувствует себя так, будто умирает. Он кричит, плачет и умоляет Мерлина, Бога и всех, кто там есть, просто прекратить. Прекратить его мучения. Потому что Римус больше не хочет помнить, он хочет все забыть, он хочет, чтобы стало легче. Он не может вынести эту боль. Это слишком. Он просто больше не может. Все его тело ноет, глаза печет, а по горлу будто прошлись наждачкой, но ему плевать. Ничто не сравниться с тем, как себя чувствует его сердце. Ему кажется, что оно истекает кровью. “Умоляю, хватит. Просто хватит. Верните мне их, всех их, или просто заставьте обо всем забыть. Я не смогу жить дальше без них, без него. Прошу, я так не смогу, я умоляю, хватит.” Ничего не меняется, и он продолжает плакать. Будучи ребенком, Римус Люпин боялся, что ему не о чем будет вспоминать. Тогда он даже не осознавал, что воспоминания станут его самой страшной тюрьмой и самым мучительным наказанием. Однако сейчас, сидя на полу и захлебываясь в рыданиях, он наконец осознает это. Жаль, что уже слишком поздно.