Mas Bellicus

— Ты что, в Аду побывал? Шидо не улыбается, не отшучивается — только нависает над Саэ, будто грозовая туча, и глядит куда-то себе под ноги. Его губы разбиты в кровь, руки и шея разодраны до чёрных борозд. Альтаир только поднимается над горизонтом, летние ночи уже совсем не жаркие, а Шидо выглядит так, словно побывал в мясорубке. Саэ качает головой. — Ты слышишь меня? — на миг он чувствует отголоски Реквиема Моцарта, где-то на затылке, но они разбиваются о непроницаемое молчание Шидо и стеклянной крошкой осыпаются им под ноги. Может быть, где-то в этот момент землетрясения обрушиваются на деревни скалистыми булыжниками, океаны поглощают сушу, но это совсем не имеет значения. Совсем не имеет. — Эй? Шидо медленно поднимает на него взгляд, и каждое движение его зрачков ощущается липким касанием — будто патока и кровь в одном флаконе. Он улыбается краем губ, когда встречается с Саэ глазами — «ну как тебе, а?». «Ну как тебе?» — Не рад меня видеть? — сипло говорит Шидо. Это не в его обычной манере, кисло-сладкой и на грани. Это совсем иначе, но ведь весь он из ряда вон. Теперь Шидо, с его окровавленным ртом и расцарапанными руками, выглядит, как лицо войны, как её образ. Теперь он — человек войны, её дикий взгляд, её скошенные яростью брови. Саэ чувствует порыв коснуться его, но, вместо этого, делает всё, чтобы отвлечься. Он сгорбленный, разбитый, и заглядывает Саэ в глаза с самым печальным выражением лица, какое только существует. Будто верная псина, которая каждый раз необратимо срывается с поводка и так же необратимо возвращается к хозяину. «Хороший мальчик, плохой мальчик, пойдём-ка домой». Но Шидо не такой. Ему не дать костей, не кинуть ему мяч, не уложить его у своих ног. Он сам, он всегда сам — такой же своевольный, и пусть без ошейника, но абсурдно верный. Разве не поэтому он стоит здесь сейчас? Разве не поэтому? Саэ выдыхает безумие, охватившее его разум туманом, и делает шаг назад. — Закрой за собой дверь. Он оставляет Шидо в прихожей и позорно скрывает в ванной — щёки не горят, но Саэ заглядывает в зеркало и обнаруживает волнение, а это куда хуже. Румянец можно списать на всё — температуру в комнате, своё состояние здоровья, даже на свет. Но волнение? Волнение скрыть почти невозможно. Саэ раздражённо трёт глаза в попытке избавиться от мягкости взгляда, приглаживает волосы, сжимает и разжимает кулаки — всё бесполезно, всё бессмысленно. В конце, он просто смиряется и наклоняется под раковину за перекисью. Из коридора раздаётся шорох, затем топот, и Саэ замирает, прислушиваясь — это странно, так странно, когда здесь есть кто-то, кроме него. Возможно, самую малость приятно, но Саэ не позволяет себе расслабиться. «Всё закончится, — повторяет он своему отражению. — Он скоро уйдёт, и всё вернётся на круги своя». Человек войны бродит его коридорами, псина с человеческим лицом. Демон, скарабей, квинтэссенция всего сущего. Неожиданно Саэ ощущает тоску, глубокую, как океан, и сильную, как цунами — он тонет, тонет и захлёбывается. Что же это? Что это такое? Саэ сжимает коробку и быстро выходит из ванной, даже не взглянув в зеркало — в нём бушует решимость. Чем раньше всё закончится, тем легче ему будет смириться. В конце концов, нельзя тосковать по сладости, которую едва попробовал. В конце концов, в конце концов, в конце концов, он бесконечно жалок, если действительно в это верит. Шидо ожидает его, прислонившись к стене. Саэ молча подходит ближе. Где-то за окном кружатся лебеди и лисицы, где-то там — настоящий рай. Но они здесь, они здесь, и Саэ тянет Шидо за собой на кухню, потому что ванная слишком тесная для его душевного равновесия. — Сядь куда-нибудь, — он машет рукой себе за спину и подходит к раковине. Руки холодеют, сердце срывается с ритма — а ведь раньше это был ровный стаккато. И когда Саэ стал таким жалким? Будь самоненависть материальной, она раздавила бы его в ничто. — Ну ты извини, если что, — Саэ хмурится, разворачивается к нему и на миг плавится: Шидо сидит на кухонной стойке, его ноги беспардонно разведены, и взгляд такой насмешливый, что кажется, будто это — совсем другой человек. Шидо не может смотреть на Саэ с насмешкой — только с восторгом, только со слепой преданностью. Он больше не человек войны, больше не псина, нет, он — хищник, и пусть раненный, но совсем не сдавшийся. — Могу что-то запачкать. Саэ поджимает губы в невысказанной досаде. Шидо пристально наблюдает за ним, кажется, упивается его отчаянием. Словно бешеная пантера, готовая к броску. А ведь не более, чем четверть часа назад, он был совершенно измученным. Когда всё изменилось? — Если шутишь, значит, не так всё плохо, — цедит Саэ, но всё же подходит к нему с мокрым полотенцем. — Можешь убираться. — Вот так? — Шидо обиженно поднимает брови. Вопреки, не двигается. — Такой жестокий. Саэ не отвечает. Кожа под его ладонями упругая, как желе, и он аккуратно протирает царапины на ней. Слышит, как дыхание Шидо становится более прерывистым, видит, как его руки покрываются мурашками. Кажется, что Саэ дирижирует маленьким оркестром, и голос Шидо изменяется в зависимости от того, как он коснётся его — осторожно или безжалостно, быстро или медленно. Это симфония, какофония и молчание — всё одновременно. На миг что-то в нём умирает, но всё в порядке. Всё точно в порядке. — Ты издеваешься, — бормочет Шидо спустя время. Саэ молчит, растирая его шею ватой. Тёмную, горячую шею. Если над кем-то тут и издеваются, так это точно не над ним. — Ты сам пришёл сюда, — просто отвечает ему Саэ. Берёт новый диск и опускает голову Шидо к себе за подбородок. Их лица становятся так безбожно близки. — Не то, чтобы я знал, почему, — взгляд Шидо опускается к его губам, и Саэ вздрагивает, словно его ударило током. — Но в один момент я ломал нос тому парню, а в другой уже был здесь. Где бы ещё? Какая-то крошечная часть Саэ отвергает это, ведь есть тысячи мест, куда можно было пойти — не только серая квартира, за окнами которой кружатся лебеди и лисицы. Но другая, куда большая его часть, кричит так сильно, что первая просто схлопывается. Саэ касается диском губ Шидо, и пальцы опаляет жар его дыхания. Колени Шидо касаются его бёдер. Мир кружится слишком быстро, и Саэ сглатывает тошноту. — Но почему именно здесь? — шепчет он. Взгляд Шидо заостряется, как лезвие, и разбитые губы растягивает усмешка. Вновь он становится человеком войны, вновь становится пантерой. Кладёт руки Саэ на плечи и тянет его ближе. — Ты ведь и сам знаешь, — Саэ не успевает ответить, как Шидо целует его. Горечь крови врезается в его язык, жар поджимает пальцы ног. Он ведь и сам знает. Знает, точно знает. Тогда какая, к чертям, разница? Саэ не отдаёт себе отчёта, но миг — и его руки сжимают бёдра Шидо, их дыхания сплетаются в одно. Кровь и перекись, пылкость и сумбур — в воздухе повисает напряжение, раскаляется докрасна в их лёгких. «Он скоро уйдёт», — вспоминает Саэ свои убеждения. Но что, если нет? Что, если он останется? Шидо соскакивает со стойки и поворачивается так, что теперь Саэ упирается в неё спиной — он без сожалений хватает Шидо за волосы и прижимается к нему животом. Серая квартира обретает цвета, и на миг, всего на миг, Саэ искренне верит, что так всё и останется. Так всё и останется, ведь Шидо обнимает его, ведь целует, ведь все суждения Саэ оказались огромным заблуждением. Это он — верная псина, злая и одинокая, но такая падкая на ласку. Это он, всегда был только он. Поэтому Саэ вовсе не удивляется, когда утром просыпается один. Не удивляется, что простыни рядом холодные, что квартира вновь серая, как дым, и тишина вновь давит ему на плечи. Но Саэ не расстраивается. В конце концов, всё повторится — сначала Шидо позволит кому-то выбить всю грязь из себя, а затем вернётся к нему, чтобы обрести её заново. Альтаир вновь поднимется над горизонтом, и они будут молча смотреть друг на друга из дверного проёма — раненная пантера и дикая псина, два одиночества. «Ты что, в Аду побывал?» Пожалуй, это место им и было.