точка невозврата.
31 октября 2023 г., 21:49
Кайл с сомнением оглядывает зал одного из ведущих и престижных ресторанов штата со столиками из дерева высшего качества, с ажурных подстилками и золотыми люстрами.
Он прибыл сюда ровно пять минут назад, в очередной раз закрепляя за собой отточенную пунктуальность, на вызванном жёлтом такси и отдал водителю за поездку двенадцать баксов. Бюджет, естественно, позволял, только змея морщинистым телом шею душила даже за такую сумму.
К слову, посетители — отобранная забитостью наличными кошелька, а для других здесь места не имелось и не имеется. Остальные — по ту сторону протягивают грязные ладони проходящим мимо метрополитена людям и умирают от обезвоживания, голода и чесотки.
Бог каждому верен.
Фраза неожиданно всплывает в голове и нагнетает скупой горечью разлуки. Сердце обливается горячей кровью, а по грудной клетке пауками расползается душевная боль. Божья верность прошлась по костям кувалдой и согнула без особых усилий металлический крестик на шее.
Кайл смотрит на наручные электронные часы и тяжело выдыхает. Время с последней проверки остаётся неизменным — ни на минуту, — и некоторая нервозность сгущается внутри вкупе с недовольством.
Спутник на этот вечер, как и всегда, опаздывал, оставаясь засранцем с обширной копилкой оправданий в портмоне из крокодильей кожи. Несомненно, это подливало масло в и так полыхающий огонь.
Брофловски обещает себе: если он не заявится в ближайшее время, Кайл уйдёт, а на следующий день вернётся и выстрелит в чей-то правый бок.
Чёрт бы его побрал.
Встреча не несла характера ни делового, ни романтического: Брофловски подступать ближе и закреплять ненадёжные связи с такими людьми не собирается.
Это просто посиделки около-личного характера, где обсуждают такие вещи, о которых нельзя сказать по телефону. Легкомысленно, конечно, устраивать их в ресторане, а не с глазу на глаз, что было бы, по правде говоря, уместнее, но если они останутся наедине, то один из них сгниёт на ближайшей свалке со вспоротым брюхом и с вырванным языком. Как не сложно догадаться, ни у одного не возникало отбитого желания умереть как можно скорее.
Люди вокруг — посетители и работники ресторана — всего лишь их общая подстраховка, и они не глупы, чтобы лишиться хоть какой-либо безопасности. А ещё есть некоторые вещи, что зарождают между Кайлом и ним облитый кровью, закреплённый замками у ртов и негласными угрозами странноватый союз.
Нечто за нечто.
Они находятся в абсолютно равных условиях, иначе бы не смогли такую связь поддерживать долгое время. Терпеть доминирование в лице своего заклятого врага — непереносимое унижение, срам.
Кайл засунет себе в рот ствол, предпочитая его больше видению нахальства и самодовольства в ненавистных ему глазах.
Кайлу приходится ждать ещё пятнадцать минут, прежде чем Картман решает ввалиться через широкие двери с позолотами в ресторан. Надо же, какая честь: явился собственной персоной в одиночку, а не с наёмником, запрограммированным приказом «убей эту еврейскую сучку». Пока Картман целенаправленно направляется к столику, Брофловски подмечает его, на удивление, скудный вид: тёмная фланелевая рубашка, растянутая картмановскими габаритами, джинсы и дешёвая обувь с разбитыми носками.
Что-то не так. Картман всегда старается выглядеть шикарно и богато, несмотря на ряд обстоятельств, чтобы впитать в себя внимание всех людей, а ещё их за-висть; та прекрасна.
Эрик неспешно опускается на кожаное кресло и складывает руки на стол. Рукав рубашки неаккуратно задирается. Неряшливости Кайл не терпел, из-за чего уже его зубы скрипели.
— Что с твоим внешним видом? — спрашивает Кайл в лоб.
— Мне незачем сейчас рисоваться: я не собираюсь уломать тебя на секс или подписать с тобой договор на десять миллионов долларов.
— И на том спасибо, — с огромным облегчением выдыхает Кайл, хотя и ясно понимает, что Картман ему лжёт. Его ложь привычна, и к ней одно отношение — равнодушие.
— Мне отвратительно только от одной мысли, что я буду иметь дело с жид…
— Обойдёмся без оскорблений: мне вполне хватило твоих смс-ок.
— Ладно. — Картман пожимает плечами и упирается кулаком о свою щёку.
— Ты разобрался с проблемой, которую мы обсуждали в прошлый раз?
— Конечно. Эта проблема нас больше не потревожит.
— Отлично.
— А что там со Стэном?
— Как обычно.
— Класс, — без энтузиазма сообщает Эрик и подзывает рукой официанта. — Выпьем?
В Кайле нечто надламывается, когда он отвечает согласием:
— Выпьем.
Брофловски пьёт очень редко: либо пиво, либо вино. Но когда он наблюдает за тем, как официант приносит бутылку арманьяка, к горлу даже тошнота не подступает. На той минуте Кайл отмечает только внимательность в следящих за ним глаз. И это не зря вводит его в некоторое беспокойство.
Раз.
Два.
Три.
Дыхание… за-ми-ра-ет.
Картман аккуратно подвигает толстым указательным пальцем к Кайлу деньги — двенадцать долларов.
Когда Эрик покрывает все расходы, он что-нибудь попросит в знак глубочайшей признательности его бесконечного бескорыстия.
Кайл знает, что он попросит; Кайл прав.
— Ты же понимаешь, что мы не можем терпеть вечно?
Вот он, высеченный кровавым лезвием рубеж. Когда-то это должно было случиться, и Кайл был к этому готов. Он, сглотнув, отвечает:
— Я понимаю, Картман. Мы не должны этого терпеть.
— И не будем; у меня есть план.
***
Стэнли доставляет проблем. Из-за этого доводится совершать лишние взаимодействия, сдерживаться, срываться и сжимать в кулаке с исцарапанными пальцами лист — обрывок с убийством из местной газеты, страницы какой качество не стоит рядом даже с «туалетным сортом»; из-за этого доводится жертвовать, без конца терять и без конца теряться. А проблемы не решаются: их становится только больше. А зачем их решать, правда? Если выколоть себя спицами глаза, проблем и не будет — логика слабаков и трусов. Стэн путается в сомнениях, окружающем его дерьме и толстой паутине мыслей, как о развязанные шнурки рваных синих кед, и, естественно, падает. Полёт вниз стремительный и свободный, однако что-то настойчиво и тихонько сдавливает со всех сторон тряпичное тельце, прежде чем оно разбивается о твёрдый асфальт. Кости ломаются с треском, и трещит в камине объятое слабыми языками пламени почти сгоревшее полено. Растекается по холодному асфальту тёмно-красная кровь, а омертвевшие глаза выпадают из орбит. На кухонном столе под разорванной упаковкой твердеет нетронутый шоколадный кекс с истёртым грецким орехом — упаковку норовятся прогрызть опарыши и добраться до «сокровенного», но не находят в себе силы даже пошевелиться. Холостяцкая кухня, само собой, омерзительная: мелкая, с удушающим и неприятным запахом мусора, который следовало бы вынести ещё дня три назад, и амбре чего-то подгоревшего на старой алюминиевой сковороде. Когда заходишь на эту кухню в первый раз — к горлу подступает вязкая тошнота; когда заходишь в пятый — ощущения остаются теми же. В раковину небрежно спихнута гора тарелок с остатками еды «готовой за минуту» в микроволновой печи, а моющего средства нет. Губка для мытья посуды старая — её следовало бы давно заменить. Микроволновая печь для использования также не годится. Под столом раскидано много пустых металлических банок из-под дрянного пива, купленного в небольшом круглосуточном магазинчике на углу. Как же ужасно и невыносимо смердит; даже открытое окно не помогает. Горло привычно сжимает непонятно как образовавшийся внутри комок и хочется… — Что? — спрашивает Кайл. — Ничего, — отвечает, как обычно, Стэн и отводит взгляд в сторону. Кайла это раздражает, но он умалчивается, а не бросается с разбирательствами, уточнениями и обвинением в чистой лжи. С него достаточно, и всё скоро будет по-кон-че-но. — Как скажешь. Нарушенная меньше, чем на минуту, тишина возвращается и ныне давит на подкорки созревшего сознания сильно и ловко. Стэн и Кайл сидят друг напротив друга на скрипучих деревянных стульях. Такие стулья для Брофловски отвратительны: основа седла в качестве дерева он считает слишком жёстким для своей задницы, в прошлом натерпевшейся геморроя. Кайл принимает позу чуть удобнее и с некоторым ритмом начинает стучать пальцами по столу. Теперь-то геморрой тиранит не в заднице, а с великими масштабами — Стэнли, мать его, Марш. — Кенни выходил на связь? — интересуется Стэн хрипловато и поглядывает своими глупыми глазами с некоторым волнением. Кайл глухо откашливается, говорит, кажется, прямо: — Не знаю. Мне плевать. — Ладно. — Марш пожимает плечами. — А Картман? — Я уже сказал о нём. Ты чем меня слушаешь? — Значит, я прослушал. Прости. Брофловски закатывает глаза и ворчит себе под нос, прежде чем отвечает, наконец, на поставленный вопрос: — Это жирная свинья найдёт линию передач даже в ебучих джунглях, чтобы отправить мне тупое сообщение и обозвать жидярой. Стэн тихо хмыкает: — Другого я от Картмана и не ожидал. — Он еблан. — Что правда, то правда. И вновь тупик. Иногда сложно поверить в то, что они когда-то были лучшими друзьями и могли говорить ни о чём, казалось, целую вечность. Но всё жадно поглощается временем: слова, люди, память. Марш упирается ладонями о стол и медленно поднимается со стула. Стул скрипит, и Кайл перестаёт стучать пальцами, замирает. Брофловски знает, зачем Стэн поднялся из-за стола. Брофловски знает, что Стэн сейчас собирается сделать и что у него на уме. Брофловски знает… — Стэнли, сядь. — Гласно, отчётливо и твёрдо. — Но… — Сядь, — вторит Кайл и смотрит с укором. Марш тяжело выдыхает и опускается на стул, задирает ноги на стол и перекидывает одну через другую. Он выглядит недовольным. — Ты же понимаешь, что тебе необязательно быть моей матерью? — Так или иначе, твоя обида двояка: ты меня всегда слушаешься, болван. — Это только для того, чтобы ты отъебался, — фыркает Стэн. — А не потому что я… — Естественно, — подтверждает Брофловски саркастично. — Несомненно. — Мне кажется, ты мне лжёшь. — Тон Марша звучит недоверчиво. — В чём? — В том, что ты не знаешь, выходил ли Кенни на связь. — Ты себя накручиваешь, — уверяет Кайл, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Как всегда и делаешь. — Да пошёл ты. — Пошёл ты, — цедит сквозь зубы Брофловски в ответ. Кайл всей душой ненавидит этот маленький съёмный домик на окраине захудалого городка, отрезанного от внешнего мира и имеющего внутри собственные странные порядки, и всё равно возвращается сюда каждый месяц, потому что — в противоречие своим же убеждениям — на Стэна ему не так уж и плевать. Было бы плевать, Кайл оставил его бы там, и даже Эрик использовал этот простой факт в давней дискуссии, доказав свою правоту. Картман тогда также не удержался об упоминании якобы гомосексуализма Брофловски, назвав его педиком, и вообще-то Кайла не должно волновать это сейчас, но волнует. — Ты можешь больше не приезжать, — говорит Стэнли вдруг. Сказанное выводит Кайла из равновесия. — В смысле? — Ты заставляешь себя, я же вижу. Ты не хочешь со мной видеться на самом деле, но почему-то из раза в раз делаешь это. Мы даже не друзья, Кайл. — Ты уже успел выпить, — констатирует вслух факт Кайл и шумно выдыхает. Он хмурится, ощущая внутри себя загорающуюся злость. — Ты, блять, всё-таки успел налакаться. — Да, — кивает Марш со спокойствием и глупо улыбается, — и что в этом такого? Это только на руку. — Какой же ты придурок. — Кайл закатывает глаза. — Какая же ты блядь, — яростно шепчет. Стэнли гневается и сбрасывает свои ноги со стола: — Ты только что назвал меня блядью? Кайл, я просто выпил, в этом нет ничего такого. — Да ты ебучий алкоголик, как и твой отец! Марш хмурит свои брови и подскакивает со стула, случайно задевая его ногой — стул сваливается на бок с громким грохотом. Звук отскакивает от стен, от внутренних подкорок и побуждает Брофловски сощуриться. Стэн сжимает ладони в кулаки. Его ноздри вздуваются, а на оголённой шее — вены. Точка кипения достигнута. Теперь — дело за малым. — Возьми свои слова назад, Кайл. Брофловски мотает головой и тоже поднимается из-за стола, почувствовав накатывающую тревогу, когда по затылку бежит холодок. Стэн действительно представляет угрозу, вне зависимости от того, трезв ли он или нет. Кайл отступает на один шаг. — Я не возьму свои слова назад, потому что это, чёрт возьми, правда. — Нет! — Марш срывается на крик и ударяет кулаком по столешнице. Стоящая пустая бутылка из тёмного стекла подскакивает от разошедшихся от удара пульсаций и сваливается на деревянную поверхность. Она, лёжа, медленно катится до тех пор, пока Стэн не хватает её резво. — Нет, это чёртова ложь! Костяшки белеют. К ушам приливает кровь. Стэнли, взбешённый, медленно поднимает руку вверх, а после разбивает бутылку о край стола. Она разбивается звонко. Тёмные иверени разлетаются по противной кухне и осыпаются выстроенным годами ничтожным чем-то. Вероятно, он взвешивает «за» и «против» мимолётно, прежде чем накинуться на Кайла с оставшимся в руках острым горлышком. Его координация немного хромает, и мысли скрыты туманом — употреблённое спиртное всегда делает Стэна таким. Он разъярённый, будто раненый зверь, захлёбывающийся в некогда подавляемом и забывчив. Из-за его плохого психологического состояния любое воздействие на его разум сугубо отрицательно, и оно влечёт за собой последствия. Много-много последствий. И сковывающий запястья страх, с каким Кайл делает ещё один шаг назад и упирается ягодицами в деревянную столешницу; и тёмные мысли о жизни и смерти, с какими Кайл обычно разглядывает больное бледное лицо со скрытыми под тёмными веками глазами и слушает писк аппарата искусственной вентиляции лёгких; и застывшие кристальные крупицы слёз в покрасневших глазах Картмана, на что Кайл не может смотреть и постоянно отворачивается. Трагедия, беды, смрад — всё вертится вокруг, как на детской разрушенной карусели с пони без голов. Из воспоминаний Брофловски вышибает резкий удар, проходящийся по его челюсти острым краем — Марш стоит напротив. Кожу спустя короткое время обдаёт жаром, и Кайл чувствует стекающую вниз кровь. Стэн ранил его. Кайл хватается ладонью за царапину, и в его горле навязчиво застревает ком. Страх оседает пылью в глотке, пока в висках пульсирует кровь. Тут же злость пропитывает Кайла насквозь, и он, ощутив в руках непонятную мощь, бросается на Марша с кулаками. Стэн ловко уклоняется от следующих друг за другом ударов, потому что знает их наизусть, и оказывается к Кайлу вплотную. Он сильно сжимает чужую кисть и поднимает её выше, сквозь сжатые зубы шипя; смотрит прямо в глаза. — Я тебя прикончу, Кайл, — говорит Стэнли не своим голосом. В его глазах отражается ненависть, не совсем свойственная ему злобность, и он почти рычит, выражая недовольство. Тут-то его голубые глаза отчего-то преображаются: отблёскивает карминовыми красками и горят зверством. Брофловски уясняет одно — началось, — и у него останавливается сердце. — Стэн, — шепчет Кайл. — Я тебя убью, — вторит Марш и сильнее стискивает в руке кисть — до хруста. Стэн — не совсем Стэн. И на случай, когда тот лишён всякого контроля и вожделеет токмо убивать… Звук выстрела закладывает уши. … есть план, продуманный до мелочей. Нечто за нечто — наша грань.***
— Здешние люди ничего не сделают, — уверяет Картман, когда вытирает пистолет ранее снятой и немного завёрнутой фланелевой рубашкой. — Расспросят соседей, напишут статью в газету, даже дело не начнут. Так обычно работают провинциальные города, ты же знаешь, Кайл. — Я знаю, но… — Мы сами родом из такого, поэтому ты должен понимать. — Я понимаю, Картман. — Брофловски вздыхает и затихает. — Просто всё кажется таким странным. — В конце концов, кого-то из нас это должно было коснуться. Такие люди опасны для общества. Кайл поворачивает голову к Картману и спрашивает: — А если бы это был я? — Ты имеешь в виду, убил бы ли я тебя, если бы ты подвергся воздействию «зверства»? — Ага. — Кайл, — Эрик вытягивает губы в улыбке, — тебя я и так убить могу. Евреи — это не люди. Брофловски фыркает и отворачивается: — Я так и знал, что ты не сможешь сказать ничего хорошего. — Твоя мама считает иначе. — Она ненавидит тебя. Картман кратко усмехается. — Будет ли она ненавидеть меня меньше, когда узнает, что я спас жопу её дорогого сына в очередной, мать его, раз? — Спасибо. — Да не за что. С тебя двенадцать долларов, кстати. — Придурок. Кайлу становится спокойнее на душе. Непринуждённость и некоторая повседневность в диалогах с Картманом побуждают его чувствовать себя совсем иначе. Занимательно, что из Картмана как друг, так и человек, так себе, а вот враг он просто замечательный. — Не хочешь сходить со мной на ужин в этот четверг? — Ты двадцать минут назад застрелил человека, который был для меня лучшим другом, десять минут назад кинул мне бутылку воды прямо в лоб и назвал пархатым жидом, а сейчас приглашаешь меня на блядский ужин? — спрашивает Кайл, склоняя голову к Картману и смотря на него из-под слегка опущенных ресниц. — Да, вот так просто. А что, отказываешься? — Конечно. Картман хмурится: — С какой стати? — Я свободен только в пятницу. — Хорошо, давай в пятницу. — Отлично. — Отлично. Эрик немного ёрзает, сидя на бетонной плите. До дороги и припаркованного автомобиля оставалось совсем немного, но отсидеться и перевести дух не помешало бы. Отсидеться в ебучем лесу поздним вечером — идея отличная. — Заебись, — говорит Картман и отводит взгляд в сторону. — Заебись, — вторит ему Кайл. Эрик мельком поглядывает на сидящего рядом Брофловски, прежде чем немного приподняться и катастрофически приблизиться к чужому лицу. — Что ты делаешь? — Тусуюсь. Они целуются, и Кайл закатывает глаза. Прерывает их телефон, разразившийся в джинсах Брофловски привычной трелью. Кайл отталкивает Картмана от себя ладонью, из-за чего тот капризно хныкает, и отвечает на звонок: — Алло? И слышит в ответ то, чего страшно боялся: — Ваш друг, Кенни Маккормик, мёртв.
