Уроки чтения

Корабль качало на волнах и попутным ветром несло в сторону Эдо. Рёма, расположившись на палубе, держал в руках послание, составленное Кондо Исами совместно с Хиджикатой и предназначенное для Токугавы — это был их шанс хоть немного разрядить обстановку назревающего конфликта и удержать власть сёгуна, уговорив его не вступать в прямую конфронтацию с объединёнными силами Сатсумы и Тёсю. На развернутый свиток упала тень, и, подняв голову, Рёма увидел задумчивое лицо Окиты. Того с самого отплытия что-то смутно волновало, будто бы у него были какие-то дурные предчувствия — довольно странно для такого развязного и даже легкомысленного человека. Быть может, на него плохо влияло море. Рёма, как мог, успокаивал его, но от его слов Окита будто делался только мрачнее. — Ну и что там? — спросил тот, кивая на свиток. Сакамото тоже опустил взгляд и пожал плечами: — Всё то же, о чем мы договаривались с главой Кондо. — Не-ет, что конкретно он там написал? — сложив руки на груди, Окита чуть наклонил голову. — Хрен его знает, может, этот старый лис в конце попросил сёгуна снести наши головы, чтобы свидетелей не оставлять. Рёма поджал губы. Об этом он не подумал, доверившись благоразумию и мудрости главы Синсэнгуми. А Окита был пугающе прав. Но, что было ещё более неловко, так это то, что Рёма никак не мог этого проверить. — Если честно, — он вздохнул. — Если честно, я… не умею читать. Так что ничего сказать не могу. Он осторожно глянул исподлобья на Окиту, ожидая от него насмешки, но тот лишь приподнял брови и как-то криво усмехнулся. — Сам прочтёшь, может? — не понимая его реакции, протянул ему свиток Рёма, на что Окита всплеснул руками: — Ты за кого меня принимаешь, за писаря или чинушу? Я тоже не умею! Теперь брови поползли на лоб уже у Рёмы. Ситуация была откровенно абсурдная и вместе с тем как будто бы безвыходная. — Может… — он, встав и оглядевшись, заметил на другом конце палубы сопровождавшего их моряка. — Может, попросим кого-то ещё?.. Но он не успел договорить, потому что Окита схватил его за рукав кимоно и потянул к проходу на нижнюю палубу. — Нет! Значит, нам нужно заняться уроками чтения! Немедленно! — ультимативно заявил он, и Рёма, едва поспевая за ним, так и не решился сказать, что идея эта ещё абсурднее, чем их текущее положение. Вслед за Окитой он очутился в одной из кают и опомнился только, когда тот закрыл за ними засов на двери. Огляделся — вокруг были только бочки с пресной водой и несколько ящиков с пожитками моряков. — И чему же ты собрался здесь учиться… Его снова прервали, толкнув на одну из бочек; чуть горькие от морского ветра губы Окиты жадно прижались к его собственным, и от неожиданности Рёма едва не выпустил из рук свиток с посланием, который всё ещё держал при себе. — Да что ты в него вцепился? — прошипел Окита, отнимая его у Рёмы, и, наспех скрутив, оставил где-то на дальних ящиках. За эти пару секунд Сакамото наконец осознал, что только что произошло, и новый поцелуй Окиты почти не стал для него неожиданностью. — Что на тебя нашло?.. — спросил он, пытаясь хоть немного отстраниться от вдруг взбесившегося Соджи, но в тесноте заставленной бочками каюты это было практически невозможно. Тот оскалился, берясь за края серого кимоно и снова привлекая Рёму к себе: — Ты идиот, Хаджиме-чан, такой идиот, что во всём Кио больше не сыскать. — Ты… — Рёма снова запнулся, когда губы Окиты переместились на его шею. Больше он не сопротивлялся, но, пару раз рвано выдохнув, всё же смог спросить: — Ты серьёзно завёлся, узнав, что я безграмотен? — Неисправимый идиот! — шёпотом воскликнул Окита, обнажая его плечи. — Знаешь, я искал повод утянуть тебя сюда с тех самых пор, как мы отчалили, но ты ведь… — он искоса глянул на Рёму здоровым глазом и понизил голос, передразнивая Сакамото: — «Окита, у нас достаточно припасов, их не съедят в ту же минуту корабельные крысы», «Окита, не полезем мы проверять такелаж, ты всё равно в этом ничего не смыслишь»… Окита то, Окита сё, Окита ничего не знает и не понимает! А Сайто не понимает -вообще- ничего! Даже грёбаные иероглифы в послании, которое мы, блять, везём сёгуну! — Мы оба идиоты, — выдохнул Рёма, обнимая его. Эта тирада, как ни странно, успокоила его. Она предельно ясно объясняла странное поведение Окиты — и какой, право, Рёма в самом деле идиот, что не понял этого сам. — Между прочим, тебя все ещё нужно обучить грамоте. Хоть немного, — повеселев, напомнил Окита, обнажив бронзовую грудь Рёмы. — Сам ведь сказал, что ты не писарь и не чиновник, — чуть усмехнулся тот, запуская пальцы в волосы Окиты и распуская торчащий пучок; пряди упали на лицо и плечи Соджи, и он тут же смахнул их, ещё сильнее навалившись на Рёму и заставив его сесть на одну из бочек. — Кое-чего я успел нахвататься, — вкрадчиво ответил он, наклоняясь над Сакамото. — Кисточки только нет — обойдёмся тем, что имеем. Вот этот иероглиф, например, означает «солнце». Кончиком языка он начертал какой-то знак, проходясь по впадинке между ключицами Рёмы, заставляя того запрокинуть голову, перебирая его длинные пряди. — Этот, — с убийственной размеренностью и коварной улыбкой продолжал Окита, — означает «ворота». Место ему, правда, не здесь, но выбирать не приходится, — он усмехнулся, кладя руки на бедра Рёмы и, дразня, чуть сжал их, пока его язык выписывал новый символ. — Мог бы и приберечь его, — хмыкая, выдохнул Сакамото. Роль писчей бумаги ему нравилась с каждой секундой всё больше. — Ты как всегда нетерпелив. — А ты помалкивай и учись, — оскалился Окита и, не прерываясь, запечатлел на широкой груди Рёмы знаки «человек», «жизнь», «река» и «поле», с каждым разом опускаясь всё ниже. На иероглифе «середина» он дошёл до пояса хакама и быстро спустил их вниз. — О, здесь подойдёт знак «большой», — облизнувшись, сально прокомментировал он, проводя языком совсем близко к основанию члена Рёмы, уже и вправду изрядно налитого и тяжёлого, и Сакамото, прикрывая веки от новой волны наслаждения, сомневался, что этот иероглиф и вправду так пишется. Но ему ли сейчас спорить? — А… этот?.. — в два вздоха осведомился он, когда губы Окиты коснулись его напряжённой плоти. Но тот, промычав что-то нечленораздельное, вобрал в себя длину Рёмы, и язык его выводил такие символы, каких ни в одном человеческом алфавите не было — разве что в языке необузданной страсти, который для Соджи был вторым родным. Рёма поощрял его блаженными вздохами, которые едва не переходили в предательское постанывание. Пальцами он цеплялся за распущенные волосы Окиты, как утопающий хватается за проплывающие мимо соломинки. Его ноги чуть вздрогнули, когда он был уже совсем близок к разрядке — и вдруг Окита отстранился, поднимаясь и снова нависая над ним. — Пора показать, чему ты научился, Хаджиме-чан, — прошептал он Рёме на ухо, стаскивая его с бочки на дощатый пол каюты. Тот, не протестуя, опустился перед ним на колени — от лишней одежды Окита уже избавился сам — и, затуманенный возбуждением, принялся целовать бледные бедра и крепкий орган, на их фоне словно и правда кровью обагренный. Очень скоро поцелуи сменились размеренными движениями головы, по подбородку потекла слюна. Одна рука Рёмы впилась в мускулистую ногу Окиты, который что-то говорил ему сверху, поглаживая по голове; вторая затерялась в складках наполовину снятого кимоно, доводя до завершения то, что начали умелые губы Соджи. И завершение вскоре настигло его, накрыло, как утлую рыбацкую лодчонку в шторм. А по подбородку, капая на доски пола, стекало теперь ещё и чужое семя. Осев на пол, Рёма вернулся в реальность, только когда его лица коснулась какая-то грубая материя. Приоткрыв глаза, увидел Окиту, который выудил кусок какой-то ткани из ящика и, уже приведя себя в порядок, помогал и ему обтереться. — Ты чертовски быстро всё схватываешь, Хаджиме-чан, — всё ещё дыша глубоко, словно он из океанской глубины вынырнул, похвалил Окита. На его лице снова играла хорошо знакомая Рёме улыбка. — И в первую очередь — самые важные вещи. Сдалась тебе с такими способностями грамота? Грамота?.. Ах да. Они же всё ещё не могли прочитать послание к сёгуну. Надо бы всё-таки спросить у капитана корабля или кого из матросов. Пускай уроки Окиты крайне увлекательны — Рёма с большим удовольствием предавался бы им каждый вечер — к решению насущной проблемы они не приблизят их ни на шаг.