Птицы

      В храме царила тишина и прохлада. Уже многие десятилетия эти стены, испещрённые резьбой самых искусных мастеров, не видели и не слышали шагов новых посетителей. Некогда старый храм процветал: в его коридорах толпились монахи, а в главном зале, где находился алтарь, всегда было полно народа, готового обратиться за советом или с мольбой к их вере. Тогда храм пестрил цветами и свежими красками, ещё не выцветшими под гнётом времени. Но то безоблачное время ушло, традиции стали забываться, новые веяния смогли перебороть старые устои, и храм был заброшен…       — Нам нельзя сюда! Говорят, здесь водятся духи! — испуганный детский голос юрким воробьём взлетел вверх и, отразившись в высоком потолке, разлетелся по огромному залу.       — Ты что, испугался? — насмешливо спросил другой голос.       — Да тихо вы! — прикрикнул на первые два голоса третий.       Через огромный зал, в котором раньше стоял алтарь, и где молились верующие, крались три маленькие тени. Их робкие и неуверенные шаги гулким эхом отдавались от стен и колонн, подпирающих сводчатый потолок. Нарушителями покоя древних божеств была неразлучная троица, известная на всю округу своим неусидчивым характером, любознательностью и мастерством попадания в разные неудобные ситуации. Вы спросите: а что же делают дети в таком опасном месте, где, по слухам, водятся духи?       — Вы забыли, зачем мы сюда пришли? А ну как спугнёте? — продолжал бурчать третий голос. Его обладателем был тринадцатилетний мальчуган с воровской наружностью, но удивительными, не по годам мудрыми глазами.       — Прости, Атаман, — понурил голову обладатель первого голоса. Мальчонка, лет восьми, плёлся самым последним, с испугом озираясь на каждый шорох или скрип. Да, он был трусом, отчаянным трусом, отчего и получил свою кличку — Заяц. Но несмотря на это, у него были золотые руки. Порой даже не понимая, что и как делает, он мог починить любую вещь, как будто его рукой управлял кто-то другой.       — Зачем мы вообще сюда притащились? На кой тебе сдался этот сумасшедший старик и те бредни, что он рассказывает? — возмутился второй голос. В отличие от своих друзей, Ворчун, а именно так звали обладателя второго голоса, не желал находиться в прогнившем храме. Он видел в этом древнем строении лишь сборник пыли и разваливающихся досок, но никак не кладезь мудрости и ценных тайн, как то считал Атаман. Но и в данный момент он ворчал для вида. Ведь это испытание — поход в древний храм — было проверкой его храбрости и дружбы, и все знали, что сколько бы ни бурчал Ворчун, он никогда не предаст и не оставит друга, когда тот в нём нуждается.       Пройдя насквозь зал с алтарём, троица углубилась в сеть коридоров, переходов, дверей, арок и паутины. Они сворачивали то налево, то направо, то просто шли вперёд, пока не натыкались на очередной тупик. Они виляли, как зайцы, уходящие от погони. И спустя томительные два часа поисков нашли то, что искали. С виду неприметную, запылённую и покрытую паутиной дверь. Могло показаться: толкни, и она рассыпется, но чёрное дерево, из которого была сделана эта дверь, будет крепче и надёжнее любого металла.       — Нашли! — выдохнул Атаман и, повернув ручку, толкнул дверь. Та распахнулась с жутким скрипом, оповещая, что в святыню святых проникли нежданные гости.       Открывшийся друзьям вид поначалу их жутко разочаровал. По крайней мере, двоих из них.       — И ради этого мы блуждали по затхлым коридорам несколько часов? — Ворчун вопросительно изогнул бровь и осмотрел пустую комнату. — Тут же ничего нет!       — Ты не туда смотришь, мальчик. Ценность в ином, — раздался тихий, как шелест ветра, голос позади них.       Вся троица резко обернулась, отскочив назад, в пустую комнату. Перед ними стоял дряхлый старик, которому можно было дать больше ста лет: так плохо он выглядел. Длинная, седая, редкая борода спадала на пол, свалявшись и почернев. Худое, морщинистое лицо было грязным, а впавшие глаза блестели лихорадочным огнём.       — Ты, — длинный тонкий палец упёрся в грудь Атамана, — знаешь, в чём богатство этой комнаты.       — Да, — твёрдо ответил мальчик, гордо вскинув подбородок и смотря в упор в горящие безумством глаза старика. — Вы расскажете нам?       — Рассказать что, юный искатель легенд? — кряхтя и пыхтя, старик прошёл в комнату и направился к дальней стене.       — Атаман, пойдём отсюда, прошу, — Заяц вцепился в рукав Атамана и с мольбой смотрел то на старшего друга, то на всё ещё распахнутую дверь, которую уже не загораживал угловатый силуэт старика.       — Подожди, — Атаман вырвал рукав из рук Зайца и шагнул в сторону старика. — Так Вы расскажете нам легенду?       Старик наконец дошёл до дальней стены и, медленно развернувшись к друзьям, усмехнулся.       — Давным-давно, в далёком-предалёком королевстве жила прекрасная дива, которая ждала своего рыцаря на белом коне…       — Вы смеётесь над нами! — прервал старика старший мальчик.       — Задавай вопросы поконкретней, юный искатель. Иначе никогда не получишь чёткого ответа: слишком много оставляешь на выбор отвечающего, — сказал старик и закашлялся.       — Расскажите нам легенду, ту самую, что изображена на рисунке за Вами. О той, про которую старики говорили: «Картина декламирует поэму, и поэма рисует картину». Ведь эта фраза про легенду, что я прошу рассказать, и картину, за Вашей спиной?       — Верно, мальчик, про неё самую, — прошелестел старик. На миг он прикрыл глаза, как будто размышляя о чём-то. Так они простояли довольно долго, вслушиваясь в далёкие раскаты грома и перезвон капель.       — Это было давно, когда Небесный Император только начал творить подобие своей Небесной Империи на Земле, — неожиданно начал старик. Его голос, тихий и ломкий, тонул в раскатах грома и звуке падающих капель. Поэтому ребятам пришлось подойти поближе, чтобы расслышать, что шептал старик, обитатель заброшенного храма. — Тогда всё было иным, Земля была зеленовато-голубой. Она была началом, она была жизнью. На ней каждый мог найти свой приют, если следовал велениям Небесного Императора и его наследника, здесь, на Земле. Но коли кто нарушал закон, установленный Императором, на его голову обрушивались несчастья и гнев Небесного Владыки, — старик нахмурился и замолчал. И вновь комната погрузилась в тишину, нарушаемую только звуками разошедшейся снаружи бури. — Слышите, как шумит Природа? То гневается Небесный Владыка. Помните это, наше царство — отражение царства его.       — А что это за женщина на картине? — перебил старика звонкий голос Зайца. На него тут же зашикали взрослые ребята, а старик вновь нахмурился и замолчал. На этот раз молчал он много дольше, и друзья было отчаялись услышать продолжение легенды.       — Небо было чёрным. К северу были обращены взгляды верующих и Императора Земли. Ведь там сияла, как яркий алмаз, чистый и белый, звезда-царство, где пребывал Небесный Император. И там, в его царстве, была женщина; именно она рисовала отражение царства Владыки на Земле. И когда она почти закончила свою работу и взялась за красный цвет — цвет, олицетворяющий радость и счастье — произошла беда. Она нарисовала три прекраснейшие птицы, которые должны были принести в наше отражение Честь, Дружбу и Любовь. В тот миг, когда последняя птица, самая хрупкая и изящная, была готова покинуть кисть создательницы, а первые две направлялись в наш мир, коварная стрела пронзила создательницу, и та пала. В гневе Небесный Император обрушил на отражение свой гнев, и в Земной Империи разразилась самая страшная буря, примерно как та, что бушует сейчас. А птицам, последним творениям, был отдан приказ вернуться на небеса и никогда не спускаться в Земную Империю. Но их создательница заплатила за них своей жизнью, вложив в них свою душу, которая не могла оставить бедных людей на Земле без Чести, Дружбы и, конечно, Любви. Птицы оспорили приказ Императора и ринулись сквозь бурю вниз. Каждой пришлось нелегко, буря потрепала их, но только доверяя друг другу, пройдя все невзгоды плечом к плечу, они смогли выстоять и добраться до своей цели, так как если бы летели по одиночке, наверняка бы сгинули в лавине гнева Императора, — старик вновь закашлялся и замолчал.       Друзья стояли, молча смотря на картину, где прекрасная женщина заканчивает своё последнее творение — Любовь. И как две остальные птицы — Честь и Дружба — направляются сквозь черноту неба в зеленовато-голубое марево жизни, в отражение, на Землю.       Когда мальчики оторвали взгляд от полотна, то обнаружили, что остались в комнате одни.       — Звезда, — тихо сказал Ворчун и указал на нарисованную звезду на картине. — Раньше её там не было.       — Помните мою легенду, Птицы. Помните, кто вы есть, и что только вместе вы сможете преодолеть все невзгоды, что встанут на вашем нелёгком пути, — прошелестел голос старика, и звезда, олицетворяющая Небесного Императора на картине, полыхнула белым светом.