Человечнее

— Разве ты не этого хотел? Голос такой тихий, хриплый раздаётся по квартире. Темнота и не видно ничего. Только голос из раза в раз, который пугает до дрожи в коленях. А в темноте силуэт размытый. — Прекрати, ты ведь не дурак вовсе. Женя сглатывает громко, ему хочется себя треснуть, чтобы пугаться перестал. — Свали к чертям. — и бросить что-то хочет в тьму, но под рукой абсолютно нет ничего. Такие появления сидят уже у него в печёнках. И каждый раз как в первый. Всё так же мутнеет в глазах и сердце стучит из-за страха. С какого перепуга Женя пугается того, что породил сам для себя? — У Дьявола ад в душе сгорел? Или чего ты пришёл? — Женя раздражён. Его слишком бесит это. У него слишком мало терпения. Он слишком много думал сегодня, чтобы сейчас тратить время на его личного убийцу. Женя слышит, как ноги демона на пол встают, и сам садится. Лежать перед ним не хочется от слова вообще. И не хочется, чтобы завтра наступило. Хотя плохо ли выиграть? Разве он не этого желал? Чувствует, как рядом он стоит. А если бы Женя не прекратил лежать, то, открыв глаза, напугался. Потому что он бы встал над ним, да так, чтобы парень увидел его взгляд. — Семененко, я демон. — шипит. И Женя улыбнуться хочет от того, что его каждый раз раздражает это. Дьявол. Демон. В их иерархии Женя и разбираться не хочет. Не желает. Не хочет иметь что-то общее, хотя уже весь с ног до головы в этом. Прямо с душой. Из-за чего теперь он с душой в разногласиях. Точнее он без неё. Жене иногда кажется, что не изменилось ничего с того момента, когда он кровью по листку мазал. Выписывал и расписывал слова на латыни, для него не понятные. Как читал что-то и пентаграмму свечой рисовал. Всё также и осталось. Только теперь рядом с ним Он. Не всегда, но порой придёт — убейся. Хоть убейся, что узнал Женя об этом от самого Пети. Тогда, когда после коротких на Чемпионате России говорили. Парень думал, что по душам всё. Ага. По душам. Поговорили они только так по душам, что Женя видит и темноту везде, и выгоду, и без души вовсе. И в Пете он больше не видит того фигуриста, что раньше. Женя с дрожью вспоминает, как увидел глаза красные его. И улыбку по-настоящему дьявольскую. Ему показалось, что вот то время, когда всё заканчивать надо. Слова его заманчивые, такие сладкие так ласкали слух и мысли. Были такими нужными, что позволил себе ладонь порезать. Петя ногтём провёл по руке и капли крови заставил на лист капнуть, где написано что-то было. У Жени такое "что-то" обошлось душой. У других, наверное, тоже. Потому что Петя улыбался слишком широко, у него было слишком хорошее настроение, и он точно не чувствовал себя виноватым. Петя только неожиданно для Жени языком по ладони прошёл, собирая капли крови и облизываясь ещё. Он это отчётливо помнит и будет помнить, кажется, всегда. И как в ушах шумно стало тоже помнить будет. Парень тогда и сказать ничего не смог. Он не ожидал и не верил, что получиться что-то из этого обряда, блять, призывания. Что это окажется Петя — для него стало ударом. И отчётливо помнит шёпот на ухо: ты этого сам захотел. Женя думал, что сниться всё. Хочется себя ножом пырнуть, потому что на следующий день это правдой оказалось. Женя выиграл тогда, а Петя улыбался странно, и на руке у него бинт был под костюмом. До мурашек всё доходило. Смотреть на него невозможно было. А на пьедестале стоять и слышать его голос — дерьмово. Только сейчас он к этому привык. Он этого, кажется, сам и хотел. — Семененко, а тебя не учили, что перед соревнованиями спать нужно раньше ложится? — в голосе смех, кажется, можно услышать. И Женя с улыбкой головой мотает. Ни черта он не для этого вопроса здесь появился. Точно не из-за того, чтобы задать этот вопрос, который Женя бы рад услышать от кого угодно, но не от него. Не от того человека, кто под лицом совершенно другой. Будь это год, полтора назад — поверил, потому что хотел бы. Сейчас слушать его слова, зная, что в пустоту это уйдёт, мерзко. Как и он сам. — А тебя не учили, что ночью нельзя к людям приходить? Женя глаза закатывает, когда в голову мысли ударяют, что его не учили такому, наоборот, ночью люди чаще на поступки необдуманные шагают. А ему это на пользу ведь. Ему это должно нравиться. От такого не по себе. Люди слишком убиты, слишком помяты и сломаны, чтобы нет сказать в глаза демона, когда тебе золото предлагают. А он ведь уговаривает. Наверняка. Женя ведь без этого всего обошёлся, он глупее — сам без всяких голосов над ухом согласился. Захотел быть наверху. Демон как будто мысли его слышит и рядом садится, голову опускает. — Ты смешон. Я не настолько бессердечен. Парень уже не удивляется тому, как точно его мысли читают. Больше удивляет, как Петя с каждым разом больше на человека становится похож для него. В нём остаётся то, что знал Женя до всего этого дерьма. Правда теперь с пиздецкими изменениями. Наверное, в Жене играют воспоминания, если он Петю плохо не воспринимает. Ведь как к нему можно хорошо относиться? Подумать только — демон. Забиратель душ. Или как их там ещё называют. Женя верить не хочет, что в Пете есть что-то человечное. Его это слишком пошатнёт. Понимание того, что тогда и сейчас это один человек — убьёт. Демоном нельзя восхищаться. Собой сейчас тоже. Он встать хочет, что бы поскорее скрыться от пристального взгляда, хотя куда уйдёшь от него? Куда можно уйти от него, когда перед глазами всё тот же язык на своей руке. Те самые глаза горящие. Потому и хочется, чтобы прекратилось всё. Это мерзко. Очень сильно. Женя руки сжимает и с кровати встаёт, в надежде спрятаться куда-то. Петя за руку хватает и сжимает сильно, но не больно. От прикосновений дрожь идёт. Больной. У Жени от неожиданности воздух в лёгких застревает, и тело не сопротивляется даже. Его рука слишком хорошо ощущается на своей. Греет. И пальцами ведёт так, будто успокаивает. А парня в спокойное состояние привести нельзя: глаза бегают по темноте и сердце бьётся сильно. Точно. Чёрт. У Пети рука пульс сжимает и он улыбается, наверное, от того, что с парнем делает. Мозг кричит: прекрати. А в сердце у Жени кипяток разливают, заставляя боль ожога почувствовать. — Я никогда не делал то, что не хотят люди. — у Пети голос серьёзный и тёмный какой-то. Хотя как голос тёмным может быть? Жене смеяться хочется от такого обмана. Да-да, конечно. Как демон может не делать то, что он хочет. Он ведь не хочет отказ услышать. Он ведь не человек. Руку сильнее сжимает. А может действительно читает, а не понимает? Парня всего передёргивает. — Если человек захотел, я сделал. — Петя глубоко вздыхает, чтобы не начать на Женю наезжать. Чтобы свою агрессию сейчас запихать куда-то подальше. Потом неважно, главное сейчас. — Я не настолько жесток. — и голос звучит, как будто оправдывается. Как будто ему может быть жаль, как будто у него что-то отзывается. Женю злит, что ему сказать правду не могут. Ведь не может быть по-другому. Он руку из хватки вырывает и из комнаты пытается быстрее уйти. А хотелось бы сказать Пете всё, что думает. — Верю. — вырывается перед тем, как дверью спальни хлопнуть и на кухню уйти. Верит. Хочет верить. Точнее не верит. Он не такой. Петя ведь не тот, кем раньше был. Для него. Для себя-то Петя всегда был самим собой, тем кем является. Он всегда знал то, что ему нужно делать, как и почему. И то, что Петя врёт — бесит. Не может демон перед соблазном устоять. Это в крови. Он умыться только успевает, чтобы отпустило, когда сзади стул за столом отодвигают. Вздрагивает. Ненавидит эту привычку демона: передвигаться тихо. Женя руки в кулаки сильно сжимает. — Что ты хочешь? — парень пытается чётко говорить, причину хочет узнать: зачем он здесь. Ведь просто так он не был бы тут. У Жени огромное желание поскорее спать лечь и избавиться от такого общества. Избавиться от того, что заставляет в прошлое окунаться с каждым разом всё глубже. — Ничего. Его слово слетает слишком легко, слишком на простом. Женя удивляется от такого, что не скрывает даже. — Тогда зачем здесь? — бровь поднимает и на демона внимательно смотрит. — Чаю выпить? Или что? В комнате напряжённее становится, чем до этого. У Жени слова наружу рвутся, которые не нужно говорить. Ему точно не нужно их слышать. У Жени действительно желание пиздецки простое: чтобы ушёл и дорогу сюда забыл. Забыл дорогу к самому Жене. Демон головой мотает и вздох громкий издаёт. Петя пытается держатся. Тишина. — Ты ведь не можешь просто так сюда приходить. Приходить ко мне всякий раз, когда захочешь. Без причин. У тебя таких как я не сосчитать. — Женя в молчании не выдерживает. Петя держится дольше. Даже после этих фраз только по столу пальцами стучать начинает, как будто не обращает внимание. Женю бесит. Женю злит. Собственно как всегда рядом с ним. Потому что он не такой. Потому что из-за него Женя чувствует себя не в своей тарелке. Приходит, когда захочет, уходит — тоже. Он ведь может к кому угодно ходить и, наверняка, ходит не только к Жене. Эта мысль противней той, что Петя только до него доёбывается. — Чего к ним-то не ходишь? Что такое-то? Конечно, на мальчишке с проблемами легче поиграться. Он сразу же поверит другу, а другим нужно ещё что-то придумывать. — говорит, словно хочет в ответ услышать да. — Бедненький. Наверное думал, что если будешь доставать меня, в конце концов может и сам сдохну, чтобы руки себе не морать. — руками машет и дышать забывавает. Женя говорить хочет слишком много. Хочет сказать всё: пускай знает, что о нём думает. Даже ближе подходит, что ошибкой становится. Его Петя к стене ближайшей прижимает. Руки по сторонам от головы ставит и смотрит грозно. Кажется, выдержка порвалась. Кажется, что у Жени вся смелость далеко ушла. Кажется, у него мурашки бегут от такой кожи горячей. И это пиздец, как не смешно. А Петя смеётся. — Ну же, говори, продолжай. Хочу услышать всё, может что-то новенькое узнаю и решу тебя придушить прямо сейчас. Просто представь завтрашние заголовки. — в глаза смотрит напротив и ждёт. Теперь его тоже тишина раздражает. Ближе двигается, и Женя в стену вжимается сильнее. И если смелость оставалась до этого, то сейчас, когда чувстует демона, который стоит рядом с ним — ушла точно. — Что слова закончились? — улыбается. — Думаешь запугиванием меня заткнуть сможешь? — голову поднимает выше, не обращая внимание на страх, ползущий по венам. И как состояние словам противоречит. Петя ведь всё что захочет сделать может. — Конечно, ты только этим и выигрываешь. Запугиваешь и тебе совершенно наплевать на человека. Что, как. Главное у него душу возьму, пообещаю что-то и всё. Души забираешь, а себе не оставляешь. — смотрит за тем, как лицо демона меняется, как челюсть напрягается. Он незаметно руку на шее чуть сжимает, заставляя Женю от такого вздрогнуть. Губы сжимает, а большим пальцем на кожу надавливает сильнее. Женя в горящие глаза напротив смотрит и улыбается. — Всех так прижимаешь? Не надоело на одну картинку смотреть, как от твоих рук дыхание спирает? — рука на шее напрягается. — Или что, так редко себе это позволяешь? Не настолько тебя обычные смертные привлекают? Женя, кажется, со своей же смертью играет. Кидает слова, которые и не сказал бы раньше. Которые только внутри были. Себя нужно заткнуть и к чертям отправить. Только не к этому. Ведь не все же такие? — Заткнись. — Петя говорит чётко и чуть ли не по слогам. Старается ведь, чтобы не слететь с катушек, чтобы вред не принести парню. Который так яростно слова говорит, выговаривает всё. А Петя смотреть пытается в глаза, не отводя взгляд. — А...а то что? — рука сильнее сжимается вокруг шеи. Заставляя усилие приложить, чтобы не закашлить. — Придушишь? Вперёд. Не так долго всё равно осталось. — и голову назад откидывает, чтобы не смотреть на Петю, который лицо приближает. У Жени ещё маленько времени и ноги пополам согнутся. Да если бы он мог на это ещё нормально, блять, реагировать, а не мурашками по телу и чем-то горячим по венам. Да лучше бы это был гребанный вискарь, который Женя каждый раз обещает выкинуть, когда руки к нему тянутся. Приятнее было бы ощущение от него даже на голодный желудок. А не от этого. Ебаный стыд от этих всех ощущений. — Прекрати, Семененко. — шёпотом говорит, своими такими ужасно-прекрасными нотками, и если бы у Жени в голове всё плохо было, то давно из-за этого голоса по стене скатился. А пока там не всё так плохо, чтобы в лужу превращаться, максимум дрожь и дыхание сбитое. Глаза жмурит, чтобы в ответ что-то кинуть, чтобы из извилин мыслей убрать всю хрень, что лезет быстро всё дальше. Изнутри жажда гложет. — Заткнись, прекрати, Семененко. Слишком много приказов, внимания и поощерения для смертного. Не находишь? Чем я такое заслужил? — говорит, старается, чёрт возьми. Пытается хоть к чему-то приплестись, чтоб мысли поганные изо рта не вылетели. — Катаешься хорошо. — Петя улыбается, голову в сторону отводя. Горячее его дыхание на коже чувствуется. Твою мать. Хо-ро-шо. Ка-та-ешь-ся. Да Женя в жизни ничего такого прекрасного не слышал. Слова внутри звучат громко и эхом. Повторяя и повторяя вновь. Если бы мог, то вслух произнёс. Если бы мог, то в голову не позволил хрени лезть, которая заставляет чувствовать то, что не должен точно. Что он другим говорит? Тоже слова прекрасные? Звоночек тревожный звенит у Жени в голове, перед тем как рот открыть. — По истине отличная причина. А у других ты тоже слушаешь все речи? Или они тебе не говорят, потому что их рот занят твоим членом? И как? Может им и подольше жить позволяешь? — даже голову опускает и остраниться подальше пытается от Пети. В итоге только всхлипнуть, блять, может от того, как приятно рука сжимается. Как Петя ухо опыляет. Боже, как Женя хочет, чтобы у демона таких больше не было. Чтобы он такой один у него был. — Семененко, фантазию свою останови и рот свой закрой. — мочку прикусывает, будто в мыслях у Жени лазит на постоянке. Парень в стену сильнее вжимается, если можно он бы в неё провалился и спрятался. От такого Пети, — чёрт возьми, именно Пети, а не демона, — он готов всю херню терпеть. Вздыхает громко слишком, когда языком горячим за ухом Петя проводит. Дрожь по позвоночнику вниз бежит. Слова тоже. — Так что ты сам его не закроешь? — теперь это точно больше не похоже на какую-то претензию, но слова произносит всё также без раздумий и глупо. Надеется, что Петя это не знает, не замечает. — Что в нежности-то играешь? Шею сжимаешь, а толку нет. Стою, разговариваю. — глазами стреляет, за щёку себя кусает. Всё. Конец. Доигрался. Дальше точно говорить не нужно. Дальше у Жени слов не хватит. Дальше Женя на демона надеется, который его, к счастью, не прибил. А хочет, наверное, очень сильно. Рука в сторону на шее скользит, делая так, чтобы большим пальцем по кадыку проезжать. У Жени, если до этого были с дыханием перебои, теперь его попросту нет. Чувствует, как губы пухлые прикасаются, оставляя следы мокрые и не только, блять, на шее. Женя материть хочет всю ситуацию. Всю, сука, абсурдность ситуации. Начали за здравие, закончили со стояком. И в голове крутит, пока тишина, что возбудили его исключительно руки, максимум удушье, но не демон, который так подозрительно спокоен. Себя убедить в этом не получается. От этого не по себе. Рушится всё слишком громко. Демон вообще по сценарию должен был его придушить. А не вызывать всхлипы и мысли мокрые. — Ты ничего не знаешь, так молчи. Я тебя не упрекаю ни в чём, будь добр заткнуться и по поводу меня. — начинает, когда лбом в плечо утыкается, а рукой тело оглаживает. А Женя прогибается и ластится, как кот гребаный. Даже непривычно от такого Пети. Спокойного. Такого, каким помнит перед ЧР. — И даже если я свой член в чей-то рот сую — тебя не касается. Или завидно, что не ты? Так и скажи. Я не откажу. С радостью соглашусь. — смеётся, заставляя и Женю улыбнуться. Нет. Всё тот же, о котором узнал. Всё тот же, о котором мысли те были. Всё тот же, с которым нельзя. Рука с шеи исчезает, и Женя вдох полноценный сделать может. Он чувствует как другая по животу проходит и исчезает. Холодно. Смотрит на Петю внимательно, чьи глаза бегают по лицу Жени. Головой мотает, в которой о чём-то точно думает и передумывает. Ближе тянется и дальше раза в два становится. Отдаляется. — Если бы я захотел, то и твою душу забрал. А она у тебя. И всегда останется с тобой, Семененко. Не будь её — ты бы ничего не чувствовал. — слова слишком неожиданные, искренние. Такие, которые демон говорить не может и не должен, и сам это тоже понимает. В голосе нет того яда, с которым говорит всегда. В глазах насмешек нет. Женю слова из равновесия выводят. Действия тоже. Парень чувствует горячее дыхание слишком близко. На губах. От слов откровенных сердце трещит, он не должен это слышать, эти слова не для него точно. Всё то, что Женя видеть не хотел, что глубоко в себя запихивал и что неправильным считал — кажется слишком человечными. Из-за этого мысли, что раньше были, рвутся. В Пете есть что-то человечное и всегда было. Это у Жени проблемы, что не видел этого. Себя пырнуть хочет от того, что считал Петю слишком жестоким, когда сам со своими мыслями хуже был. Придумал себе всё сам, надумал, обидел. Сказал всё так, что заставил кровь кипеть и сердце чаще биться. От себя мерзко. Очень. И мысли все сразу, что были до, просто бегут далеко, с осознанием того, что это было до ужаса мерзко. Стыдно. Слишком быстро по комнате ветер проносится, как будто и не было всего. Женя сказать ничего не успевает и навряд ли когда-то скажет ему, что он человечней людей, которые бы воспользовались всем, что есть. Как это сделал Женя.