лилак

Феликс возвращается в участок в мягкой темноте. Здесь спит даже воздух. Лианы лениво тянутся к нему, как только он переступает порог. Феликс снимает их с перил и перевешивает повыше, на оконные решетки – чтобы никто не зацепился или Джисон, проносясь по ступенькам, не хлестнул сдуру нагайкой. Внутри нетерпеливо возится теплый комок. Он так соскучился. Ступеньки заканчиваются. Феликс толкает тяжелую дверь – и окунается в желтый уютный свет. Чан, конечно, сидит за столом. Сейчас то ли глубокая ночь, то ли ленивый затянувшийся рассвет – но он сосредоточенно, быстро чиркает пером по желтоватой бумаге. Цепкая воля сидит у него на плечах. Чан поднимает голову от пергамента и улыбается так, будто они разошлись пять минут назад: — Ты вернулся. Феликс подходит к нему, льнет к теплой спине ледяным сердцем, жмурится, утыкаясь в ершистый затылок. Почти мурлычет: — Я вернулся. Чан улыбается и треплет его по волосам, неудобно выгибая руку с пером. С его плеча на Феликса кидается рана. Шипучая, грязная, черная. Уже покрывшаяся коркой. Четыре глубокие царапины. Он хмурится, прижимаясь щекой к скуле Чана, недовольно тянет: — Это что такое? Чан, конечно, отмахивается. Ему не наплевать ни на одно живое существо в участке.. кроме себя. — А, скоро Чанбин вернётся, замотает. Из подвалов какая-то дрянь полезла, было не до перевязки. Феликс мысленно смиряется. Чана бесполезно просить побольше беспокоиться о себе, он у себя где-то в конце списка приоритетов. Вместо беспокойств Феликс хмыкает: — Что, совсем запустили? Чан улыбается: — Да, Чанбин увлекся экспериментами. Кстати, в твоих пещерах нашли обсидиан, сходи потом, посмотри. Феликс довольно ахает и уже предвкушает прогулку с киркой и рюкзаком – и от второй двери доносится грохот. Чанбин заваливается в комнату злющий, в клубах пара, с громким: — Эта хрень ещё и кислотой плюется! Он с лязгом кидает раскаленный огнемет на подоконник, замечает Феликса и взмахивает рукой, на которой затягиваются ожоги: — Привет, уже с нами? Мы обсидиан нашли внизу! Феликс хихикает. Это чертовски умиляет его – как Чан с Чанбином моментально пытаются его порадовать, как только видят. Глаза цепляются за бинты у Чанбина на горле. Они пропитаны темной кровью. И вот это – уже страшно. Феликс чувствует, как зудит внутри злость. Надо было хорошо постараться, чтобы навредить этим двоим одновременно. И он очень хочет причинить много боли тому, кто в этом виноват. Сбоку раздается тихий шорох. Феликс кидает короткий взгляд на камеры. Странно. Не пустые. Чанбин уже разворачивает чистый бинт. Он льет в рану Чана светлую жидкость, полную пузырьков, и на коже она вспыхивает быстрым пламенем и стекает вниз грязными разводами. Феликс ёжится, Чан даже от бумаг не отвлекается. Феликс кивает в сторону клеток, где что-то шевелится, но не дышит: — А там что сидит? Чан рассеянно отвечает: — Кровосос, Хенджином зовут. Джисон из внешнего мира притащил. Сходи, познакомься, завтра сожгут. Феликс ловит короткую гримасу, перекраивающую лицо Чанбина на секунду. Не упускает шанса закопаться поглубже в эту загадку: — А что за поспешность? Чанбин уже наигрался? И слегка дёргает краем рта, демонстрируя, что шутит. Чан не улыбается в ответ. Он за секунду потухает, впитывает блики света. Тяжеловесно отвечает, не спрашивая Чанбина, застывшего у него за плечом: — Наигрался. В воздухе виснет пауза. Феликс отсчитывает достаточно щелкучих секунд, чтобы сообразить, что она стала неловкой. Он пожимает плечами и уходит к клетке, от которой ощутимо тянет палёным. Оглушенный неожиданностью, моргает. На голову будто сваливается мешок, пыльный и тяжёлый, и мир на какой-то момент затихает и сужается до чужих цветных радужек. И там, под узким колким зрачком, Феликс видит то, что с размаху врубается ему в затылок железным крюком. Живую, человеческую, пульсирующую, агоничную тоску. В голове звенит. Блять. Феликс устало трет глаза ладонями. Они моментально начинают болеть. Так и не прижились – любой эмоциональный перекос теперь отдает в глазные нервы. Он глотает все возможные слова и молча разглядывает вампира, дышащего шумно и почему-то сдавленно. Кто бы знал, что обещание догонит его вот так. Хенджин, легкий, растрепанный и растерянный, белый, как хлопок, смотрит прямо на Феликса. Он безошибочно угадывает, кого и о чем просить. От его уверенности становится жутко. И – он не унижается. Не угрожает и не умоляет, даже не начинает плакать. Просто подманивает поближе к себе едва заметным жестом и склоняется к шипящему на него черному серебру. Вцепляется своими невыносимыми глазами. Феликс теряет дыхание. Будь в нём привычная апатия и тяжелое, отравляющее безразличие – и Феликс бы отвернулся от клетки. Отправил бы письмо Чонину и не тревожился, что вампиреныша могут сжечь раньше. Но внутренности скручивает жадностью. Обсессивной, неконтролируемой. Феликс влипает в лиловые ядовитые радужки и застревает. Висок пробивает ледяной иглой, тихим голосом Чонина: "Ликс.. притащи мне, ладно?" И эти чертовы глаза – совсем как в том идиотском пыльном фолианте. Такое жечь нельзя. Хенджин колеблется за прутьями размытым пятном. У него потряхивает зрачки – и он тоже следит за Феликсом, не отрываясь. Будто на него сейчас кинутся прямо сквозь решетку. Феликс тяжело, длинно выдыхает колкий воздух и берет себя в руки. Разглядывает вампира с любопытством. Не просто же так он такой зашуганный. На чужой шее по бокам – бурые подсохшие струйки. Феликс морщится, представляя боль от лопнувшей барабанной перепонки. Сквозь бледную кожу на красивом лице просвечивают черные капилляры. Пальцы на правой руке явно выбиты. Ботинок Чана. И Хенджин ничем не напоминает наглых холеных вампиров, корчившихся под огнеметом Чанбина пару лет назад, когда весь участок отправился на зачистку. Под тихими безумными глазами – бездонные синяки. Феликс отворачивается от потрескивающих прутьев. Голос лязгает: — Я его забираю. Внутри поскребывает чем-то обреченным. Не надо, не надо, зачем. Феликс давно себя не слышит. За спиной – тишина. Феликс смотрит прямо на Чанбина, которого стремительно искажает, уродует гневом. Тот хрипит влажным горлом, полным колючей проволоки: — Костер уже сложили! И его пальцы, уже чистые от ожогов, мелко подрагивают. Потихоньку тянут Чанбина судорогами к огнемету. Феликс ненавидит споры. Он заявляет, вытянув привычный тяжелый тембр до хрустальной, звенящей беззаботности: — Кого-нибудь другого сожжете. Чанбина перекашивает волной, по его лицу катится что-то, похожее на страх и отвращение одновременно, спазм докатывается до плеч и ломает ему осанку. Он грузно сутулится и оставляет огнемет в покое. Повисает тишина. Они оба ждут вердикта. Чан молча переводит взгляд между ними. В итоге роняет его Хенджину куда-то в лоб. Кивает: — Забирай. Только аккуратнее, он кусается. Феликс искренне улыбается и снова поворачивается к клетке. Не успевает заметить тоскливую жажду в глазах Чанбина. Чан всегда принимает наилучшее решение из возможных. Чан всегда знает, в какой войне не победит. Феликс стряхивает давящую на плечи любовь к Чану и интересуется, любуясь безмолвным Хенджином: — А он что, не регенерирует? Чан отвечает неожиданно остро и холодно: — Да. Чанбин постарался. Отвар из глицинии, что-то вроде этого. И всё. Чанбин даже пискнуть не пытается, хотя обычно его не заткнуть, когда речь о его исследованиях. Интерес зудит под кожей. Феликс пытается устроить диверсию самым невинным тоном: — А как он вас покусать умудрился? Чанбин вспыхивает гневом и хватается за замотанное горло. Чан мельком поглаживает его по плечу и хмурится: — Ёнбок. Феликс разочарованно вздыхает. Он тоже понимает, в какой войне не победит. В любой – если с Чаном. Феликс кивает. Спрашивает, нашаривая взглядом на столе запасное перо: — У нас есть свободный ворон? Чан отвечает, пока Чанбин добинтовывает ему плечо: — Ведьмин недавно прилетел. У Сынмина сейчас, наверное, греется. Феликс благодарно улыбается, быстро чмокает Чана в макушку, приобнимает Чанбина за напряженную спину и уносится на второй этаж, привычно спотыкаясь на крутых ступеньках. Лопатки расцарапывает немой взгляд из клетки.