Орфеева Песнь

Ночи в особняке холодные. За окнами бьется ветер, раскачивая деревья и скребясь ветками об стены, дождь безжалостно разбивается об тонкое стекло, а по просторным, практически пустым, помещениям то и дело гуляет сквозняк. И нет, камины, вроде как, греют, но только лишь самую малость: нужно присесть перед очагом на корточки, вытянуть руки и только тогда пальцы начинают чувствовать, как по ним вновь растекается теплая кровь. Да и дело ли важному французскому аристократу скручиваться на ковре в непонятной позе, только чтобы колени перестали дрожать? Конечно же нет. Фредерик выбирает более простые пути: сжаться в своем бордовом потертом камзоле и пытаться согреть себя руками, пока нос не начинает щипать от холода. Тогда можно убрать одну ладонь с предплечья и уткнуться в нее, пока боль не утихнет. Через пару минут все повторяется снова и Крейбургу остается лишь драматично взмахивать руками, пытаясь найти, кому же высказать за невероятный холод. В какой-то момент он сдается: выходит из своей промерзлой комнатушки и бредет по темному коридору до небольшой гостинной, освещенной лишь теплым светом камина. Он успевает порадоваться своему одиночеству: никто из нынешних обитателей поместья не вызывал в нем теплых чувств, чтобы хотелось сесть друг напротив друга и устроить тихий разговор по душам. Фредерик ускоряет шаг, оказываясь у камина и практически стонет. Тепло начинает разливаться по всему телу: от замерзшего носа, до самых кончиков пальцев на ногах. Даже настроение из паршивого превращается в сносное, отчего на его лице возникает едва заметная улыбка. Та, которую ты даришь собаке хозяев на светском рауте: все вокруг тебя, несомненно, раздражают, но маленький спаниель выглядит достаточно милым, чтобы растопить сердце. — Что, нынче кости мерзнут даже у, кхм, французов? — возникает голос из ниоткуда и Фредерик чуть не оказывается в камине полностью. Он не удостаивает собеседника взглядом. Он прекрасно знает как тот выглядит: зализанные назад волосы, залитые бриолином, идиотский монокль, отчего мышцы лица закостенели, запечатлев на нем странное выражение, и белый костюм. Белый! Кто в здравом уме в принципе надевает белый костюм, собираясь играть на смерть? У них тут что, прием? Или премьера очередной бульварной книжонки? Не получивший ответа Орфей хмыкает и плюхается на диван. Ему словно не холодно. Словно это лишь Фредерик тут такой нежный, даже нет, изнеженный, оттого-то ему и холодно. Но сам Фредерик так, естественно, не считает. Он стойкий и… — Апчхи! На секунду гостиная погружается в тишину. Даже огонь перестает пожирать поленья с присущим ему хрустом. Лишь со стороны дивана раздается вздох: Орфей набирает воздух в легкие, собираясь извлечь из своего рта очередную гадость. — Прежде чем Вы что-то скажете, позволю напомнить, что я не собираюсь отвечать на Ваши провокации, — Фредерик действует на опережение, вытирая тыльной стороной ладони промокший нос. — Провокации? — интонация Орфея летит вверх. — Я лишь искренне интересовался не замерз ли ты. А то обычно сидишь в своей комнате, едва нос высовываешь. Зубы Фредерика скрипят: то ли от того, что этот писака в очередной раз пересекает его личные границы так, словно их и вовсе не было, то ли от того, что свое вмешательство он пытается обрамить в заботу, в которой он и не нуждается. — Мне просто захотелось прогуляться. Не придумывайте, пожалуйста, лишнего. Я уже ухожу обратно к себе, — Фредерик поправляет манжеты. Ему немного не хватает силы духа, чтобы вновь лишится тепла, так приятного обласкавшего его кости, но… все же лучше, чем стоять тут, словно на лобном месте перед надоедливым писакой. Тот, правда, аж подпрыгивает со своего места. На секунду выражение лица Орфея даже сменяется на обеспокоенное — у него почти что выпадает монокль — но тут же меняется на привычную сальную ухмылку, по которой так и хочется проехаться чем-то тяжелым. — Не думаю, что твой кашель тебе это простит. Все-таки, скоро игра, а ты расклеишься… Я думал, ты хочешь сохранить свои мозги в голове подольше, — Орфей практически шепчет, оказываясь за спиной Фредерика. И несмотря на то, что композитор думает о том, что хочет отпрянуть и уйти, он не двигается. Не может отказать себе в живом человеческом тепле, коим Орфей пышет даже сквозь одежду, и оттого лишь сжимает губы плотнее, надеясь, что это лишь мимолетная слабость. — Я думаю, я справлюсь. Благодарю за заботу, — Фредерик чувствует, как его сила воли к сопротивлению тает и поэтому спешит убежать куда подальше. Но теплая рука, оказавшаяся на его плече, останавливает. — Фредерик, я понимаю, что твое воспитание не дает тебе просто так остаться. Но инстинкт самосохранения он, все-таки, не дурак. Ты же сам понимаешь, что никто тебя тут лечить не будет — это никому не нужно. И если ты умрешь от лихорадки, то некоторые… будут только рады такому развитию событий. Орфей шепчет прямиком в ухо. Этот грязный, мерзкий писательнишка в своем белом костюме. Ему никто не рассказал, что трогать людей не вежливо? Его не научили не шептать на ухо приличным джентльменам? И клял бы Фредерик его и дальше, но голос был единственной вещью, в которой Орфей мифический сходился с Орфеем реальным. Он завораживал и укутывал, даже гипнотизировал, выстраивая благоговенную мелодию, сыгранную на инструменте, сотворенным богами. Возможно, одним лишь своим голосом, вкупе с подвешенным языком, он мог бы уговорить владыку подземного мира исполнить любое его желание. Так является ли грехом мимолетная слабость Фредерика? Виноват ли он в том, что орфеева песнь столь прекрасна, что здравый смысл уходит на второй план? — Ладно, я останусь. Но тогда попрошу выйти из моего личного пространства. Не просто так оно называется личным. К тому же, тебя, — Фредерик оборачивается и впивается взглядом в монокль, показывая свое искреннее недовольство переходом на “ты”, — я в него не приглашал. Орфею же явно плевать на все его возмущения. Мало того, что он не убирает руку, так на его губах сальная ухмылка превращается в самодовольную улыбку. Да и все его лицо выдает крайнее удовольствие собой и положением, в которым они вдвоем оказались. Каков наглец! — Возможно, не приглашал. С другой стороны, ты и не возражаешь против моего присутствия в нем. — Мне казалось, ты писатель, а не специалист по языку тела. Поэтому попрошу отойти от меня. Рука Орфея перемещается на предплечье. Фредерик вздрагивает. — Знаешь, в одной из моих книг мне нужно было описать сцену, как двое, оставшись ночевать осенним вечером на улице пытались уснуть. Я долго думал, как мне описать ее так, чтобы в конце они не замерзли: у них не было ни одеял, ни крыши над головой. Только небольшая палатка да одежда на них надетая. Знаешь, какой вариант оказался самым логичным? Фредерик хмурится. — Хоть я и из благородного семейства, но с уверенностью скажу, что нормальный ночлег может быть только под крепкой крышей над головой. Поэтому удивлюсь, если они дожили до утра в полном здравии, — Фредерик задирает нос, все еще не имея никаких моральных сил противится своему пленителю. Неожиданно он чувствует, как что-то за его спиной начинает происходить: рука с предплечья исчезает, отчего его колет холодом, но тут же вся спина оказывается объята странным теплом. Не таким агрессивным, как от камина, но куда более горячим и всеобъемлющим. Он пытается повернуть голову, но встречает перед собой препятствие: набриолиненное и ухмыляющееся, нагло лежащее на его плече. — Мы в приюте так тоже грелись, — в голосе Орфея растекается улыбка. — Один обнимает второго, второй третьего и так далее. Как бы мы не ссорились днем, ночью это было отличным спасением, — писатель прижимает к себе Фредерика за талию, отчего у последнего чуть не подкашиваются колени. — Так и в моей книге. Они пережили холодную ночь благодаря теплу своих тел. Конечно, им бы не помешало еще одеяло, но… Фредерик закрывает глаза. Орфей продолжает что-то бубнить под нос, словно содержимое его речей и правда кого-то интересует, а композитор за стуком собственного сердца даже не слышит о чем он продолжает столь вдохновенно щебетать. Он приосанивается и старается не думать о том, что тепло Орфея и правда греет, и даже, увы, не только тело. Но и замерзшую душу, давно забывшую, что такое забота.