раскалённой любовью зажгу твоё сердце

Лютик знал, что сегодня в кофейне Трисс, поэтому с самого утра перед парами устремился в любимое заведение. В зале было пусто, однако, внимательно оглядев его, Лютик понял, что ошибся. За самым дальним столом сидела милая девушка, которая читала книгу и попивала кофе. Играла приятная слуху музыка, и она весьма кстати подходила под настроение Лютика. Однако разделить его было не с кем. Ни одного бариста за стойкой не наблюдалось. Имелся звонок, белый с сиреневыми вкрапинками, но Лютик, хитро улыбаясь, решил с ним пока повременить. Трисс вполне себе могла засидеться в подсобке, хрустя как хомячок печеньем. Лютик знал подругу и имел право напомнить девушке о работе. Осторожно зайдя за стойку, он таким же осторожным движением толкнул дверь подсобки и обомлел. Напротив него, прижимаясь к стене, целовались Трисс и – о боже – Ламберт. Лютик в шоке беззвучно хихикнул и прикрыл дверь. Ох, как же он был счастлив за подругу. Вот, только осенью она говорила, что влюблена в Ламберта, а теперь они целуются. И давно ли это? Если да, то Лютик заранее обижен (не серьёзно, конечно). Он, пытаясь скрыть широкую улыбку, вновь обошёл стойку и сел на стул. Решил дать парочке время и пока не торопить. Однако уже через пару минут всё-таки ударил по звонку. Дверь, ведущая в подсобку, открылась. Показалась разумянившаяся Трисс. На губах была смущённая улыбка, волосы выбились из хвоста, поэтому она стала его быстро переплетать. Взгляд зелёных искрящихся глаз наконец наткнулся на Лютика. – О, – поправив волосы, Трисс также поправила фартук, опёрлась о стойку и протянула руки Юлиану. – Привет, Лютик. Как я рада тебя видеть! – Ну привет, – усмехнулся Лютик, накрывая ладони Трисс своими. – Что-то я тебя заждался. Трисс потупила взгляд, убирая руки в карманы. Лютик видел, как девушка нервничает. Её губы мелко подрагивали, и она не знала, как оправдаться. Явно в мыслях было нечто другое. Или кто-то другой. – Ой, извини, – махнула Трисс рукой через пару мгновений, вновь поднимая взгляд. – Просто зал пустой, а мне бабушка позвонила, вот я и вышла в подсобку. Со мной ещё Ламберт, и он... решил тоже отлучиться. Куда – он мне не докладывает. Чтобы сгладить неловкую ситуацию, Трисс посмеялась. Вышло нервно и скомкано. Лютик скользнул взглядом по шее девушки и, приподняв уголок губ, склонил голову набок. – Ну конечно! Знаешь, я так сразу и подумал, – кивнул он. – Однако засос на твоей шее говорит об обратном. Трисс, поняв, что её раскрыли, закусила губу и покраснела уже от смущения и нелепости ситуации. Она сжала стойку пальцами и опустила взгляд, сверля им гладкую поверхность. Второй рукой стыдливо прикрыла отметину на шее, мысленно проклиная Ламберта. Спасением для неё оказался звук открывающейся позади двери. Ламберт успел привести себя в порядок, поэтому вышел из подсобки как обычно хмурый и уставший уже в начале дня. Он, поравнявшись с Трисс, удивлённо посмотрел сначала на неё, потом на Лютика. Глаза Меригольд бегали из стороны в сторону, пальцы левой руки сжимали стойку, а правой – нервно потирали шею. Щёки словно сгорали. Лютик уже смотрел на Ламберта, усмехаясь и словно ожидая продолжения. – Какого чёрта здесь происходит? – спросил Ламберт наконец. В это время кофейню покинула девушка, что сидела за дальним столиком, и они остались только втроём. – О, мои хорошие, расслабьтесь, – Лютик взмахнул руками. – Трисс, извиняюсь, что заставил тебя чувствовать себя неловко. Однако, знаешь, у меня созрел один очень интересный вопрос. Как долго ты ещё собиралась от меня скрывать столь важный факт своей жизни? – Я не собиралась скрывать, – произнесла Трисс, начиная делать кофе для Лютика, чтобы наконец занять руки. – Мы встречаемся пару дней. Да и как ты понял? Просто скрестил очевидные факты моего поведения? – Не только, – ответил Лютик, краем глаза видя, как Ламберт до сих пор в недоумении смотрит на них обоих. – Я случайно застал вас за интимным моментом. Ламберт с Трисс в одно мгновение нахмурились, понимая, что кто-то очень любопытный вторгся в их личное пространство. – Вас не было на рабочем месте. А вдруг проверка нагрянет? Директор? Я, в конце концов? – О, ты так уже нагрянул, что голова раскалывается, – пробурчал Ламберт. – Ну перестань, милый, – проворковала, обернувшись, Трисс. И Ламберт, к удивлению, даже улыбнулся. Лютик был в шоке. Кто-то смог разморозить залежавшееся в холодильнике сердце Ламберта. И этот кто-то – его милая подруга Трисс. Полюбившая хмурого мужчину так честно и правильно, без личных выгод и корысти. В носу защипало от трогательных взглядов Ламберта и Трисс. В кофейне Лютик пробыл какое-то время, попивая лавандовый раф и слушая Трисс. В её глазах был заметен яркий блеск, пока она самозабвенно рассказывала, как они с Ламбертом начали встречаться. Ламберт с улыбкой смотрел на девушку, но порой закатывал глаза – она рассказывала слишком романтично и ванильно. Ламберт бы рассказал просто – признался наконец и прижался к её губам как раз после смены, когда на улице было темно и безлюдно. А Трисс рассказывала так, будто это какая-то романтическая драма в трёх актах, добавляя, что Ламберт, оказывается, весь день нервничал, отводил взгляды и проявлял ещё большую заботу, чем раньше. Парень, естественно, отрицал – не хотел портить свою репутацию. Лютик хихикал и верил, конечно же, Трисс, зная, как Ламберту дорог свой статус вечно хмурого и подкалывающего бариста. Однако вскоре у Лютика зазвонил телефон. Вызывала, как ни странно, Йеннифэр. – Да, моя милая Ведьмочка? – О Господи Иисусе, Лютик, где тебя носит? Ты в курсе, что через две минуты начинается пара? – Ой-ой. Лютик глянул на часы на дисплее телефона и понял, что явно засиделся, радостный за свою подругу. Он соскочил с барного стула, махнул рукой Ламберту и Трисс, пожелав поменьше уходить в подсобку вдвоём, и выбежал из кофейни. – У меня уважительная причина, между прочим! – оправдывался на ходу Лютик. – Трисс с Ламбертом начали встречаться! Представляешь? – Вот это новости! Действительно уважительная причина, – ответила Йеннифэр, присвистнув. – Я то тебя прощу за твоё опоздание, но простит ли тебя твой ненаглядный? – Чёрт, только не говори, что сейчас пара у Геральта... – У него самого, – хмыкнула Йен. – На твоё счастье его ещё нет в аудитории, поэтому, будь добр, успевай. – Ну ты же знаешь, я быстр как молния, – хохотнул Лютик, действительно чуть ли не бегом направляясь к университету. – Представляешь, я застал, как эти двое целуются. Могли бы хоть для приличия закрыться в подсобке или уйти в другое место... Но, что ж, они теперь вместе, и я счастлив за них. – Ох, милый мой, – практически шёпотом произнесла Йеннифэр, видимо, кто-то прошёл рядом. – Учитывая, что вы с Трисс признались друг другу в своих чувствах к своим предметам воздыхания в один день, возникает вопрос. Когда же ты уже будешь со своим профессором? Она устало вздохнула, а Лютик резко остановился на светофоре с ощущением, что его облили холодной водой. Пытаясь восстановить дыхание, он смотрел на горящий красный свет и пытался найти какую-то мало-мальски правдивую причину своего бездействия. – Чёрт, Йеннифэр, – поморщился Лютик. – Он меня не любит. – Знаешь, Бард, я думаю, что каждый человек может лгать или недоговаривать. Может быть, к твоему счастью, твой профессор как раз что-то скрывает. А что именно – не сложно догадаться. Лютик вновь ускорил шаг, когда загорелся зелёный свет. Его обнадёживали слова Йеннифэр, но верить в них было бы глупостью. – О, не начинай, – Лютик уже действительно побежал, когда до университета осталось всего ничего. – Ты же сама прекрасно понимаешь, что это не так. – Как знать, как знать. Холодный ветер врезался в нежную кожу лица Лютика и бил по щекам, словно действительно приводя в чувство и даже не позволяя мечтать о такой недостижимой идее. Пока Йеннифэр что-то рассказывала в силу того, что профессора Беллегарда ещё не было в аудитории, а она, вероятно, стояла около двери, где можно обсуждать профессора и с меньшей долей вероятности оказаться услышанной, Лютик забежал в университет, сдал пальто и бросился бегом по лестнице. Правда, бегом – это сильно сказано. Но решил больше не торопиться, чтобы не ввалиться в аудиторию с прерывающимся дыханием. – Ты уже скоро? – задала Йеннифэр очевидный вопрос. – О да, осталось буквально зайти на четвёртый этаж. – Славно, жду тебя. Лютик отнял телефон от уха в тот момент, когда зашёл в коридор, где находилась четыреста десятая аудитория. Смотря в телефон, он совершенно не заметил идущего впереди себя человека и благополучно врезался в него. Послышались шелест бумаги и звук упавшей на каменный пол книги. Глаза оторвались от телефона, и Лютик вздрогнул. Перед ним стоял профессор Беллегард и растерянно смотрел на него. – О, Боже, профессор Беллегард, извините, я так виноват. Он поспешно опустился на корточки, чтобы собрать рассыпавшиеся бумаги. Геральт опустился следом, будто решив помочь. Его рука коснулась ладони Лютика как бы невзначай, убирая листы бумаги. Взгляд Юлиана зацепился за до боли знакомый стикер, отлетевший чуть дальше. Осознание прошибло током, как и тогда, на экзамене. – Не извиняйся, это я боялся опоздать ещё больше, – хмыкнул Геральт. Он заметил, как Лютик смотрит на стикер, словно заворожённый. Юлиан чётко видел слова, что словно были выбиты на подкорке сознания:

Я тебя боюсь уже панически.

Мысли бьют твои на поражение.

Сердце моё гибнет героически, проиграв твоим глазам сражение.

Те слова, с которых всё началось. Ладонь сама потянулась к записке, чтобы наконец запрятать обратно её в записную книжку профессора. Геральт, судя по всему, тоже решил наконец убрать её с глаз долой, и вновь их ладони встретились. И даже застыли на пару долгих мгновений. Лютик перевёл взгляд на профессора. Глаза, в которых плескалось золото, были такими добрыми и дающими надежду, что Лютик даже невольно подался вперёд, но вовремя опомнился, одёрнул руку и опустил взгляд, чтобы наконец собрать остатки. Записка с подачи Геральта наконец оказалась в записной книжке. Лютик быстро собрал кипу бумаг и подал их профессору. – Спешишь на мою пару? – прервал молчание профессор, прочистив горло. – Да, извините, я... проспал, – смущённо стал оправдываться Лютик, вставая в полный рост. – А Вы... Кажется, идёте не в ту сторону. Геральт рассмеялся. Чуть грубовато и низко, но от этого смеха по спине Лютика пробежали мурашки. Геральт тоже наконец поднялся, прижимая к себе бумаги. – Увы, оставил телефон на кафедре. Но сейчас думаю, что он мне ни к чему. Лютик удивлённо вскинул брови, когда профессор, обернувшись, пошёл уже к аудитории. Юноша, закусив губу, пошёл за ним, вскоре догоняя. Естественно, в аудитории Лютик проскользнул мимо Геральта, стараясь не слишком привлекать к себе внимание одногруппников. Йеннифэр встретила его удивлённым взглядом. – У тебя щёки горят, – констатировала факт она. – Ой, боюсь, не только щёки, – чуть улыбнулся Лютик. История, прошибающая голову насквозь, будет поведана дорогой подруге явно не здесь и не сейчас. Но уже сейчас та сгорала в нетерпении.

***

Через пару дней после этого случая Лютик всё никак не мог перестать завидовать Трисс. Белой завистью, разумеется. Он был безгранично рад за неё, но для самого тоже хотелось любви. С того самого дня в голове поселилась идея фикс – признаться, бросив всё к чертям. И Лютик всё чаще задумывался принять наконец эту идею и воплотить в жизнь. Но страх и благоразумие всё-таки пока перевешивали. В голове ещё, к сожалению, блуждали неприятные воспоминания о касаниях Радовида. Всякий раз, когда в голове промелькал этот момент, Лютика передёргивало. Мало ли что этот псих мог сделать, не подоспев Йеннифэр вовремя. Лютик всё же верил в себя и думал, что смог бы выбраться и наконец ударить Радовида. А после обязательно рассказать Эсси. Но от всего этого было тошнотворно и до боли страшно. Как только эти воспоминания высвечивались в голове как киноплёнка, Лютик переключался на что-то другое, будь то музыка, скетчбук или разговор с Йеннифэр. Как и сейчас. Разговаривать было не с кем, потому что Йеннифэр снова убежала к профессору де Врие, попросив подождать, а Лютику нужно было срочно заполнить голову другими мыслями, более приятными и радостными. Рука скользнула в рюкзак в надежде нащупать скетчбук. Не почувствовав под пальцами знакомую мягкую обложку, Лютик нахмурился и раскрыл рюкзак шире, чтобы всмотреться. Однако вскоре пришлось вытаскивать все вещи на подоконник с колющим сердцем. И... О нет, только не это! Лютик похолодел, когда сиреневой обложки с наклейками на ней он так и не увидел. Быстро пролистнув в голове воспоминания, Лютик прерывисто выдохнул. – Твою мать... Последней парой была английская журналистика, и Лютик абсолютно точно рисовал в скетчбуке, поэтому он понял совсем необнадёживающую мысль – скетчбук был в четыреста десятой аудитории. Скидав все вещи обратно в рюкзак, Лютик накинул его на плечо и двинулся по коридору, осторожно ступая. Если профессор Беллегард нашёл скетчбук, то, возможно, пролистал его или даже прочитал. И уже точно знал о любви Юлиана к нему... Нет, ну не так же должно состояться признание! Лютик уже побежал к двери, молясь, чтобы за двадцать минут профессор не изучил его вдоль и поперёк. Лютик предположил, что у Геральта могла быть сейчас пара, поэтому осторожно постучал. Однако, открыв дверь, смутился. В аудитории был один только профессор Беллегард, сидящий за своим столом. Взгляд глаз цвета золотой осени устремился на Лютика. Тот, неловко улыбнувшись, зашёл в аудиторию. – Профессор Беллегард, – начал он, проходя ближе к преподавательскому столу, – приношу свои извинения за беспокойство, но, знаете, я оставил у Вас свой скетчбук. Вы случайно не находили? В руках профессора оказался родной скетчбук, и по спине Лютика пробежали холодные мурашки. – Твой? – О да, спасибо большое, – Лютик схватился за него как за спасательный круг, случайно касаясь пальцами ладони Геральта и робея ещё больше. – Вы же не читали его? – Нет, – усмехнулся Геральт. – Лишь открыл на первой странице, чтобы хотя бы понять, кто владелец. Лютик выдохнул. На первой странице ничего страшного не было. Скетчбук заведён с год назад – тогда и в помине не было раскалённых мыслей о профессоре в голове Лютика. – Знаешь, я сначала подумал, что это скетчбук девушки... – улыбаясь, произнёс профессор. Лютик даже почти обиделся, прижав к себе все свои мысли, что таились в этой небольшой книжечке. Поселился страх – ну вот, Геральт понял, что Лютик любит романтику, смотрит «My little pony», плачет по ночам в подушку, и точно никогда его не полюбит. – Между прочим, – принялся оправдываться Лютик, – это не просто детский мультфильм. В нём каждый найдёт свой смысл. Лично меня он успокаивает и даёт надежду, что в этом мире всё в порядке. По факту, конечно, нет, но никто ещё не запрещал мечтать и верить в лучшее. Когда как везде страх и суровая реальность, я выбираю то, что принесёт мне исключительно положительные эмоции. К тому же, помогает вернуться в детство и почувствовать себя ребёнком, который никому ничего не должен и может мечтать о самой прекрасной в мире любви, дружбе и жизни. Лютик, прикусив губу, понял, что слегка разошёлся, но, смотря в глаза профессора, хотел увидеть в них понимание и поддержку. – Успокойся, – усмехнулся Геральт. – Тебя никто не осуждает. У всех свои интересы. Я не хотел тебя задеть и, кстати, разделяю твоё мнение. Так кто твоя любимая пони? Приподняв правую бровь, Лютик в шоке уставился на профессора. Мужчина был серьёзен, как не бывает серьёзен даже на парах. Юлиан замешкался, но всё же ответил: – Эппл Джек... – Прекрасный выбор, – улыбнулся профессор Беллегард, пока как Лютик буквально сгорал от этого взгляда. – А ваша? – практически шёпотом спросил Лютик, в надежде, что его глупый вопрос останется не услышанным. Вопрос как будто и так потонул в их молчании, бьющим по щекам как волны о скалы. Лютик поспешно развернулся и уже сделал шаг по направлению к выходу, чувствуя себя идиотом, однако вслед услышал долгожданный ответ. – Радуга. Лютик обернулся и прыснул от комичности ситуации, прикрывая рот. Геральт тоже не сдержался и рассмеялся. Лишь перестав, профессор Беллегард поспешно добавил: – Цири когда-то смотрела, а мне как настоящему отцу приходилось смотреть и поддерживать разговор о таких разных пони. Само собой из-за этого и пришлось выбрать фаворита. – Ну чем не веская причина, – хихикнул Лютик. – Верно, – нежно улыбнулся профессор, ловя отливающие в глазах Лютика блики. – Не стыдись своих интересов. Ты такой, какой есть. Со своими привычками, своим характером, своими предпочтениями, желаниями, эмоциями и мыслями. – О, – протянул Лютик, удивлённый словами профессора Беллегарда в свою сторону. – Да... Да, не буду. Спасибо. В голове проскочила мысль, что профессор явно принимает его любым и всегда рад его обществу и разговорам с ним. Может, это наконец знак? И последующие дни все мысли были заняты только этим. Самокопание, рефлексия – смешались в один ком и давили на состояние Лютика, не давая заняться чем-то более полезным. Всполохи чувств метались в его душе и совсем уж так не кстати въедались под кожу. Вот и желания, что были связаны исключительно с профессором, вырывались наружу и уж точно не давали действовать с холодной головой. Идея, метавшаяся в голове, превышала все остальные, наталкивая на правильные действия. Правильные, конечно, не по мнению Лютика, потому что он чуть ли не в горячке бился, не понимая особенного отношения профессора Беллегарда к нему. Ему же чётко дали понять, что их связывает лишь дружба. Но почему же она всё-таки случилась? В университете полно других студентов, явно желающих быть ближе к такому горячему профессору. Однако почему же повезло так одному Лютику? Или не одному? Или... Можно ли это вообще назвать везением? Это, конечно же, было до бесконечности приятно, но в равной степени было и больно. Надеяться на что-то большее – глупо. Но и страдать, так и не признавшись, тоже. Дни тянулись чередой невыносимых терзаний, и, когда на телефон пришло такое простое и полное надежды сообщение, в котором профессор спрашивал о следующем выступлении, Лютик решил позвонить организаторам и сообщить об изменении репертуара.

***

– Твой профессор снова здесь? – с ухмылкой спросила Йеннифэр, стоя в этот раз за кулисами. Она обязательно вернётся в зал, но только на время выступления Лютика. Ох уж эти журналистские дела, не дающие покоя даже в свободное от учёбы время. – Да, ему повезло, что сегодня выступаю в университете, – хохотнул Лютик, настраивая гитару и мысленно запрещая пальцам трястись. – Далеко идти не надо. – Ты будто не рад, – нахмурилась Йеннифэр. – Всего одна песня – вот он, наверно, расстроился. – Да ни черта он не расстроился, – бросил Лютик, махнув рукой. – Не знаю, что у него за фетиш слушать мои песни. – Дурак ты, Лютик, и ведёшь себя сегодня странно. Волнуешься, что ли? Никогда такого не было – и вот опять. – Ясно дело, волнуюсь. Знаешь, толпа, множество глаз, как софиты, уставившиеся на тебя в немом восхищении... В баре хотя бы подпевают. А тут... Даже не заплатят. – Но ты всё же рад выступить, все тебя любят и знают, поэтому обязательно пополнят ряды твоих поклонников, когда станешь популярным. Йеннифэр, хихикая, хлопнула Лютика по плечу, и тот вздрогнул. Не от неожиданности. Нервозность Юлиана не скрылась от глаз Йеннифэр. И она чётко понимала, что что-то здесь не так. Голубые глаза бегали из стороны в сторону, руки дрожали, а лицо приобрело практически аристократическую бледность. – Ты не заболел, Бард? – сочувствующе смотря, спросила Йеннифэр. – Я здоров как никогда раньше. Только крыша по ощущениям уже поехала прямиком в тартарары, а так чувствую себя отлично, – нервно хохотнул Лютик. – Ты иди в зал, скоро моё выступление. Выступление действительно было не за горами – через два номера. Йеннифэр, напоследок обняв Лютика и пожелав ему удачи, покинула гримёрную и ушла, оставив за собой шлейф духов с сиренью и крыжовником. Лютик стал восстанавливать дыхание, чувствуя, как сердце вырывается из рёбер. Люди проходили мимо и все интересовались самочувствием Лютика. Он с улыбкой отвечал, что всё в порядке. И когда настал момент выходить на сцену, ноги едва не подкосились. Вот, стоя перед микрофоном в полной тишине зала, он ударил по струнам, готовясь петь и боясь, что голос в один прекрасный момент сорвётся. Глаза пересеклись со взглядом глаз цвета капучино, что так любит Трисс по утрам, и чуть улыбнулся, давая себе понять, что всё не так плохо. Возможно, это вообще сон. Ведь в реальности Лютик никогда бы так не сделал.

Книг твоих названия манят неизвестностью.

Ранят популярностью имена твоих друзей.

Где найти старания и надежды лестницу,

Мне приставить к окнам неразгаданной души твоей?

То, с чего всё началось. Все страдания, тайны, вздохи восхищения, неумолимые взгляды. То, что срывало голову от загадочности, скрытности и попыток не выдать себя. Попытки закончились, начались действия. Лютик удивился, что голос не сорвался, когда он спел то, что было выбито на сердце как татуировка, выведенная явно не хной, готовой смыться из-за большого количества воды.

Я тебя боюсь уже панически.

Мысли бьют твои на поражение.

Сердце моё гибнет героически,

Проиграв твоим глазам сражение.

Сбился я, считая пустяков количество,

Про тебя рассказанных украдкой и тайком.

Сделай же поярче электричество в этом переулке электрическом.

Сделай же поярче электричество в этом переулке…

Лютик даже не смотрел в сторону, где сидел профессор, не чувствовал его непонимающий взгляд, не ощущал взволнованный и шокированный взгляд Йеннифэр, которая точно знала, какие песни были посвящены Геральту и какие хранились в записках. Раскрытие личности проходило не так уж тяжело и страшно, исключая бешено бьющееся сердце и сильное головокружение вкупе с пересохшим горлом. Но Лютик пел. Пел так, как никогда ранее.

С кем-нибудь, когда-нибудь я найду спасение.

Чьи-то руки будут брюки с ног моих снимать рывком.

Но себя не обмануть и цветы осенние

Я в замёрзший переулок буду приносить тайком.

Любовь кружила голову, колола мелкими иглами и словно пускала заражённую кровь по венам, иссушая и искушая. Слова, лившиеся в песне, были действительно тем самым признанием без пресловутых «я люблю Вас». Но Лютик чертовски надеялся, что сегоднешнее выступление ничего не перечеркнёт, и он всё же скажет это профессору, глядя в его светло-карие глаза, которым его сердце проиграло сражение. Но это было утопией, поэтому, когда время дошло до припева, исполненного в последний раз, из глаз хлынули слёзы.

Я тебя боюсь уже панически. Мысли бьют твои на поражение. Сердце моё гибнет героически,

Проиграв твоим глазам сражение.

Ударив по струнам в последний раз, Лютик ощутил, как сжёт щёки от горячих слёз. Лишь на миг зал полёг в тишине. Но вскоре раздались аплодисменты, такие громкие, что уши заложило и головная боль только усилилась. Поспешно поклонившись, Лютик бросился со сцены. Доводя кожу лица до неприятного раздражения и красноты, он буквально сдирал слёзы с щёк. Всё, точка была поставлена. Трясущимися руками задёргивая на ходу молнию чехла, в который была взгружена гитара, Лютик буквально вывалился из гримёрной. Вслед слышались переживающие голоса знакомых музыкантов и конкурсантов, в честь которых и было сегодняшнее мероприятие (какое именно – Лютику было до глубины души наплевать), но Лютик ничего не слышал – всё слилось в белый шум. Кажется, это было концом. Почему-то он упрямо верил в это. Телефон критически разрывался от оповещений и звонков от взволнованной Йеннифэр, потерявшей его, когда Лютик уже на улице закутывался в пальто, не удосужившись даже его застегнуть и обмотаться шарфом. Ветер был сегодня холодным, раздражающим своими завываниями.