Drama queen

Тэхён — солнце. Но не то солнце, которое согреет своими теплыми лучами, игриво скользнет в комнату, пробираясь сквозь шторы. Не то ласковое, светлое, теплое и такое нужное людям. Другое. Он зимнее солнце. То самое, что обманчиво мигает с неба, радует взор, но нихрена, блять, не согревает. Смотришь на него, радуешься и обманываешься. Каждый чертов раз обманываешься. Потому что солнце нихрена не теплое. Оно холодное и совсем не греет. И, увидев такое на небе одним зимним днем, ты бежишь менять свой нереально теплый пуховик на курточку полегче или решаешь не надевать шапку. А потом, сука, мерзнешь как тварь, потому что ни хрена на улице не потеплело! Либо же другое солнце. Испепеляющее, выжигающее, плавящее. На такое запрещено смотреть, потому что сожжет радужку к чертям собачьим. К такому нельзя тянуться, потому что обуглятся ладони. Нельзя даже просто позагорать. Если бы такое солнце светило с неба, земля стала бы тем самым адом из фантазий особо верующих. Возможно, Ким Тэхён — личный ад Чон Чонгука. Он уже и ослеп давно, и обуглился. Ладони кровоточат, кожа пузырится, а Чонгук все равно тянется. Наивно до жути, с каким-то мазохистским удовольствием. Жги меня, давай. Расплавь, зажарь до хрустящей корочки. Чонгуку не жалко. Но проблема в том, что Ким Тэхён не особо жаждет Чонгука плавить. Они же все-таки друзья. Просто друзья. «Просто» в голове Чонгука звучит с отголосками обреченности и пустым брякающим звуком рассыпавшихся по полу черепков. Просто — тудум — друзья — бряк — из рук выпадает кружка, а из груди, по ощущениям, сердце. Больно же, блин. Если переводить их отношения в космическую систему координат, то Чонгук был бы чертовым Плутоном, крутясь на своей орбите вокруг Солнца и мечтая, чтобы его однажды хотя бы просто признали. Просто факт его существования как планеты на орбите Млечного пути. И Чонгук, наверное, все же склонен к драматизации, потому что его факт существования уже давно был признан всеми в компании и уж Тэхёном тем более. Но они все еще просто друзья. Просто друзья. Не друзья детства, не лучшие. Просто. Хотя их даже так трудно назвать. Они так, иногда зависают вместе, а Чонгук зависает на Тэхёне, причем конкретно. И лучший друг у Тэхёна есть, тоже замечательный малый, дурацкий Меркурий все в той же системе координат. Греется под лучами Солнца, не сгорает почему-то, шустрый, ушлый. Не зря Меркурий в греческой мифологии — Гермес. За ним не угнаться, его не поймать. Хитрый, умный и чертовски обаятельный. И совсем не пользуется своими привилегиями. Вот вообще. Никакими. А ведь лучшие друзья на то и нужны, чтобы иногда на плече прикорнуть, на коленях полежать, обнять, куснуть, лизнуть, но Чимин обвивает руками и ногами одного конкретного Мин Юнги и, кажется, пытается срастись с ним кожей. Чонгук не завидует. Нет конечно. Просто ему искренне, от всей души непонятно. Какого хрена? Почему Чимин? Чимин, блин, в глаза со своим Юнги долбится, не видит никого кроме него, а Чонгук уже ослеп, блять, смотреть на одного лишь Тэхёна. Потому что да, Тэхён все еще солнце. Не то солнце, когда от улыбки станет всем светлей, не то, когда чуть что, то сразу доброе: «Чонгуки, ты в порядке?», — так делает только Хосок и мама, а Тэхён никогда. Потому что Тэхён, блять, это огромная, нахрен, яркая, испепеляющая всех и вся на своем пути звезда, космическое тело, стягивающее вокруг себя все планеты. Он добрый настолько же, насколько жестокий. Наверное, в системе исчисления Тэхёна он просто душка, заечка и лапочка. Но нет. Ничерта подобного. Если бы он был змеей, то точно тайпаном. Чонгук противоядие глотает литрами, но что-то как-то не помогает. Как-то все равно болезненно ноет сердце, а в животе уже давно не гусеницы, и даже не безобидные бабочки, а, по ощущениям, рой пчел, иначе не объяснишь, почему так жжется, горит, гудит и воет и все по одному Тэхёну. Тэхён солнце, змей, а еще буба, бука, милаха и просто болезнь Чон Чонгука, сдавшегося за милую душу после второй только встречи. Потому что Тэхёна невозможно не любить. Ну никак. Вот вообще. Он милый настолько, что в горле застревает радужная блевота, но стоит парню кинуть свой раскосый взгляд из-под челки, и в горле уже кисло, горько, и желчь бурлит где-то в пузыре, грозясь выйти наружу, а душа отлетает прямиком в рай. Тэхён милый, но, сука, неприкосновенный в прямом смысле этого слова. Это можно было бы назвать уважением чужого личного пространства, но нет. Тэхён уважает только свое, поэтому никто, повторюсь, никто не смеет его трогать. Даже лучший друг Чимин, как бы ему ни хотелось. Но Чимину, может, и не очень хочется, он же все еще липнет руками и ногами к Юнги, а вот Чонгуку очень хочется. По-ощущениям, всегда. Он, наверное, если бы мог, тоже прилип бы к Тэхёну всеми конечностями, вжал всего без остатка, выжал бы в себя как долбанный лимон в лимонад — Тэхён, наверное, и кислый такой же. Он бы спрятал его в своих руках, укрыл бы от всего мира, но не потому, что защитить хочет. А потому, что «мое» с грозным рыком и бешеным взглядом из-под ресниц. Он бы стиснул до хруста костей, до беспомощного писка, проломил бы лбом грудину, в попытке добраться до сердца, оттяпал бы полруки, головы, ноги, а может и вообще всего бы на хрен просто сожрал. И не подавился бы. Но потом точно бы сдох, потому что яда в Тэхёне больше, чем в самой ядовитой змеюке мира. Чонгук этот яд пьет утром, днем и вечером, как французы бокалы вина. У него, вон, почти иммунитет уже выработался. Другое дело, что сердце фонит и воет, но, боже, кому до этого сердца есть дело? Не Тэхёну уж точно. И вообще Чонгук сейчас накатал полотно, будто Тэхён самый злой на свете человек, язва и бэд бой, но нет. Тэхён — солнце. Солнышко. Чонгук сгорает и в прямом смысле тает. Но их все еще нельзя назвать даже просто друзьями, потому что они кто угодно, но не просто друзья. Конкретно Чонгук — драма квин, задолбавшаяся от этой неопределенности. Они зависли где-то между, между орбитами, между «просто» и «друзья» злополучным «не». Потому что они ни хрена не «просто» и уж точно не «друзья». Они что-то другое, волшебное, наверное, но Чонгук слишком любит драматизировать, чтобы расслабиться и плыть по течению. Ему хочется Тэхёна всего, целиком и прямо сейчас. Тэхён, кажется, прямо сейчас сдаваться не собирается. Он так, семенит мелкими шажками в какую-то неопределенную сторону, но вроде к Чонгуку. Чонгук очень запутался, хочет на колени к неприкосновенному Тэхёну, сгорает под его ультрафиолетовыми лучами и очень. Очень драматизирует. — Прекрати, — говорит Чимин. Он ради этого недовольного «прекрати» даже отрывается от плеча Юнги и смеряет Чонгука снисходительным взглядом. — Что прекратить? — мычит, агрессивно болтая чайный пакетик в кружке с кипятком. Вода быстро окрашивается в дешевый коричневый, хотя чай, вроде, зеленый. Чонгук смотрит на коробочку с пакетиками, злобно фыркая. Что за дерьмо? День, месяц, жизнь и чай особенно. Когда попадается дерьмовый чай, жить вообще не хочется. Во рту кислый привкус желчи, которую он успел сожрать от Юнги, в животе лениво копошатся пчелы. На кухню вплывает Тэхён. — Так себя вести, — все еще снисходительно продолжает Чимин. — Как? — Тэхён смято зевает, прожевывая буквы, и одергивает край помятой толстовки. Чонгук щурится, оборачиваясь. М-м, его толстовка. Чонгука, в смысле. Настроение становится чуть лучше, чем дерьмовое. — Как сомневающийся в себе идиот, — Юнги вот вообще не выбирает выражения. Лишь хмыкает с рожей победителя, скалится, саркастично вскинув бровь на уничтожающий взгляд Чонгука. — А, — Тэхён хмыкает. Тоже смотрит на Чонгука. Тут все в комнате прекрасно все понимают, но кто-то упорно делает вид, что не. И это даже не Тэхён, на минуточку. Чонгук — великий слепой, тупой и глухой. И влюбленный. До ужаса влюбленный. Настолько, что его крючит всего, когда Тэхён тенью проходит мимо, даже не касается. Выворачивает от желания обернуть руки вокруг талии, сжать, чтобы аж ребра затрещали. Но Чонгук лишь выдыхает сквозь зубы, стискивая руки в кулаки и отшатывается. Больше личного пространства Ким Тэхёну! Еще больше! Он даже не отвечает на злобный взгляд Юнги, любовно выдыхая куда-то в сторону, когда Тэхён любезно достает с полки нормальный чай, выливает коричневую жижу из кружки Чонгука и заваривает ему новую уже правда не жижу, а подобие хорошего — в системе измерений Чонгука — чая. Щеки болят от напряжения, губы от желания растечься в улыбку. Но эти улыбки — исключительно Тэхёну. Никакие Мин Юнги и Пак Чимины не достойны ее видеть. Она только для Ким Тэхёна. Тэхёна Ким. Тэхёна, Тэ, Тэ-тэ, любви всей жизни и далее по накатанной. Ким Тэхён мог бы с гордостью носить звание сына маминой подруги с оговорочкой на то, что подруга мамы — та еще змеюка. Весь такой идеальный, черт возьми, красивый. Тискательный, как мягкая игрушка. Волосы даже на вид пушистые, спускаются темными мягкими волнами, прячут лоб, порой совсем бесстыдно лезут в глаза — темнющие, глубокие и кукольные, вечно с крошечными бликами в черной радужке. У него улыбки мягкие, редкие, и даже усмешки фонят какой-то снисходительной нежностью. Его хочется буквально сжать в ладонях, смять, чтобы губы вытянулись забавной трубочкой, и расцеловать, но Чонгук молча продолжает пялиться. Отводит взгляд от лица, ползет им по закутанным в толстовку плечам. Тэхёна кто-то, наверное, назвал бы обычным. В меру милым, в меру подкачанным, в меру высоким. Для Чонгука это выше чем идеал, и сам факт того, что Тэхён дышит ему в подбородок вводит в экстаз. Просто он блин такой… что его в руках можно спрятать — но последнее скорее от того, что Чонгук — буквально машина убийства со всеми этими своими мышцами и холодным взглядом. Он так по Тэхёну с ума сходит, что даже не верится. Перехватывает чужой черный взгляд, тут же отлипая, стоит брови Тэхёна вздернуться в немом вопросе. — Чонгу, — тот даже его зовет, понимаете, не так как все. Не вот это гулкое, фонящее воем «Гук», сформировавшееся из детского «Агу-агу», такое привычное слуху. Чонгу — потому что лень выговаривать буквы, но Чонгука кроет от этого подбитой, раненой нежностью, — на что ты так голодно уставился? Чонгук хочет закашляться, но вместо этого почему-то бросает взгляд на ширинку. Не свою — Тэхёна. Та — только сейчас замечает — расстегнута. Тэхён, проследив за взглядом Чонгука, впрочем, тоже замечает. Живот Чонгука урчит слишком громко в тишине комнаты. Ему бы сквозь землю провалиться, и Хосок явно пытается этого добиться, хренача его по спине от смеха так, что почти вдалбливает в диван. — Мой член не съедобный, — Тэхён вот улыбку закусывает, с интересом склоняя голову на бок, вжикая молнией на штанах. Да-да, Чонгук прекрасно знает, что каждая живая душа в этой комнате в курсе, как сильно его кроет от любого Тэхёна. Такого — в том числе. — А вот токпокки на кухне — съедобные. Чонгук, если бы умел, точно покраснел бы, но он лишь сбегает на кухню, матеря весь свет и действительно уплетает токпокки. Голодный. Ужасно. А еще хочет Тэхёна себе, но у них желания редко совпадают. Точнее — никогда. Но Чимин говорит ему перестать драматизировать и позвать Тэхёна на свидание, а Юнги говорит вынуть голову из жопы и посмотреть на Тэхёна внимательнее. Чонгук и смотрит. Он вообще всегда на Тэхёна смотрит. Солнце же, притягивает планеты, людей, взгляды — Чонгука особенно. Чонгук смотрит особенно внимательно практически всегда, но Юнги почему-то продолжает говорить ему перестать долбиться в глаза. Хам. Тэхён не любит, когда его трогают. Физический контакт — манна небесная, которая Чонгуку, в идеале, никогда не должна перепадать, но все же перепадает с завидной регулярностью. Он лишь ноги пошире расставляет, позволяя чужим перекинутым через его бедра лодыжкам устроиться поудобнее. Лишь опускает плечо чуть ниже, позволяя упавшей и явно заснувшей голове лежать удобнее, чем на самой мягкой подушке мира. Лишь подхватывает чужие ноги под коленями, позволяя длинным пальцам вцепиться в шею, а костлявой туше повиснуть на спине. В голове обреченное: «Души, ну же». Тэхён не душит. Тэхён ослепляет и плавит. Тэхён нагло нарушает чужое личное пространство и ведет себя как долбанное мягкое теплое солнышко, но Чонгуку все равно то слишком жарко, то слишком холодно. Тэхён яркий, милый и смешливый. Он любит шутить, любит смеяться, любит обниматься с Чонгуком, а еще притягивает к себе больше половины людей этой планеты, тихо бархатно смеется и умеет смотреть таким взглядом, что кровь в жилах стынет, благо Чонгуку возможности испытать на себе этот взгляд как-то не представлялось. Наверное, оно и к лучшему. А Чимин говорит, что Тэхён на Чонгука бы так никогда не посмотрел, но оно и правда. Ведь Чонгук ведет себя тише воды, ниже травы, чего бы это Тэхёну на него злиться? — Чонгу, — и снова съеденная «к» встает Чонгуку поперек горла, а чужие цепкие лапы обвивают талию на манер змеи, — и куда ты снова убежал? «От тебя подальше», — хочется прошипеть недовольно. Ты же травишь меня. Убиваешь. У меня мысли только о тебе одном в любое время суток и года. Ты же просто вздыхаешь рядом со мной, а я готов мир кинуть к твоим ногам, разложить кровавой дорожкой. Ты смотришь на меня, а у меня воздух в легких заканчивается, мысли в голове рассеиваются пылью. Ты же- — Чонгу? Чонгук вздыхает. Смотрит на сцепленные на его животе в замок ладони. Мелко дрожит своими, когда расцепляет их. И чего привязался? Нравится ему чужое личное пространство нарушать. Свое охраняет — чужое разрушает. Ломает все барьеры, чтобы у Чонгука и шанса не было. А он и так весь в Тэхёне, понимаете? От головы до пят. Утонул, захлебнулся, выжег на внутренностях его имя клеймом вора. Такое же, наверное, должен носить Тэхён, он же все-таки вор. Но Чонгук за него и боль всю перенесет и шрамы все себе заберет. Только улыбайся, пожалуйста, дальше. Чонгук уже привык. И к твоему яду, которое не яд вовсе — дурман, и к жаре, и к холоду. Он закаленный, оттого и терпит чужие ладони на щеках — обугленных, с лопающимися ожоговыми пузырями. Больно, должно быть, чертовски, но Чонгук наслаждается. — Что? — тихо. — Чего ушел, спрашиваю, — Тэхён всегда так смотрит, чуть ли не в самую душу, будто мало ему того, что Чонгук и так перед ним наизнанку весь. И на руках спляшет, и танец живота, и канкан, и похоронный сыграет и свадебный. Что вам угодно, месье? — Устал, — это правда. Чонгук устал. Он всегда устает, у него, по ощущениям, мыслей в голове больше, чем у всех людей мира вместе взятых. Они каждую секунду, каждое мгновение мелькают в сознании, жрут и без того забитую в правую пятку душу, вытряхивают остатки самообладания, раскладывают Тэхёну на ладони всего его, обнаженного, открытого и безумно- Сомневающегося. Чимин, кажется, до сих пор волосы на себе рвет за ту неудачную шутку, мол, Чонгуки ты на нашего Тэхёна не наседай, у него на прикосновения аллергия. Кто ж знал, что Чонгук воспримет буквально? Если Тэхён узнает, где кроется корень зла, то Чимину точно не жить. — Хочешь, домой пойдем? — Зачем тебе со мной? — Нельзя? Чонгук вздыхает снова. Ну почему нельзя? Тэхёну вообще все можно, он солнце, король, властитель и укротитель душ таких неуверенных в себе королев драм, но Чонгук кусает язык и мотает головой, мол, конечно Тэхён, тебе можно все. А потом глупо промаргивается, думая о том, что у него текстуры лагают. Система дает сбой, SOS, хакерская атака головного мозга, вирус Ким Тэхён вот-вот завладеет всеми данными, вторгнется в личные файлы, разворошит, удалит, перекроит и вообще- Губы у него мягкие. Совсем нежные, не обжигающие. У Чонгука, по ощущениям, срастаются все шрамы и выравниваются ожоги, он только вздрагивает неумело всем телом, инстинктивно отпрянув, но на шею давят чужие ладони, а губы совсем осторожно, нежно, мажут по скуле, ползут к виску, замирая там. — Прости, — тихий хмык, — не сдержался. Чонгук все еще пытается проморгаться. — Не сдержался, — глухо повторяет. Не сдержался? Типа серьезно? А до этого он сдерживался? То есть, когда у Чонгука кожа дымилась и горела, Тэхён сдерживался? — Ты слишком… — Тэхён отклоняется, снова заглядывая в глаза. Разглаживает складку пальцами меж чужих бровей, мягко улыбаясь, — милый. Честно, мне иногда хочется тебя к себе в карман спрятать, но боюсь, тогда тебя всего переглючит. Поедем домой? Обещаю больше не распускать руки. Провожу до дома, сохраняя пристойность и целомудрие и сдам в руки маме. — Я один живу. — Тогда доведу до двери и убежусь в том, что ты закрылся на все сто замков. Как тебе идея? Чонгук, если честно, теряет весь свой запас слов, больше всматриваясь в движущиеся прямо у его губ губы Тэхёна. Гулко сглатывает, мелко кивая головой. Что он там сказал? До дома? Да хоть на край света. Тэхён вот всегда такой. Нарушает чужое пространство своими смертоносными объятиями, сейчас даже поцеловал. Для него что, это вообще ничего не значит? Или, когда он сам инициатор… такого общения, то можно? Или?.. — И да, — Тэхён забавно балансирует на одной ноге, пытаясь натянуть на вторую кроссовок, — я поцеловал тебя, потому что ты мне нравишься, — стучит пяткой по паркету, пытаясь просунуть ее в обувь. Замирает на секунду, высунув кончик языка и забавно нахмурившись, — нет, я влюблен в тебя, — снова копошится, судорожно завязывая шнурки. Ворчит себе что-то под нос, — нет. Я люблю тебя, — и глядит главное так спокойно, вскидывая голову. А Чонгук стоит ни жив, ни мертв, мнет пальцами край толстовки, хмурится себе под ноги. Не понимает, наверное. Любит? Так просто? Он что, всем так?.. — И пока ты не придумал причину, почему я так сказал, нет, я люблю только тебя. Давно. Ты абсолютно невозможный со всей этой своей недоверчивостью и склонностью преувеличивать все, что ты услышал и о чем подумал, но я, представляешь, все равно люблю тебя, — стаскивает ключи с тумбочки. Даже с друзьями не удосужился попрощаться. И главное так буднично обо всем говорит, будто спрашивает, что Чонгук будет на завтрак. А Чонгуку на завтрак новую психику, пожалуйста, старую он окончательно догрыз, как и заусенец на указательном пальце — Тэхён мягко отводит его руку от губ и качает головой. — Я все ждал, когда ты хотя бы чуть-чуть ко мне привыкнешь и хотя бы сможешь говорить не односложными предложениями, но прошло полгода, и Чимин посоветовал идти напролом, — хватает за руку, буквально выволакивая из квартиры, — было страшно, но я справился. Можешь ударить меня, если не понравилось. Это мой первый поцелуй. Чонгука тоже. Первый. Поцелуй в смысле. Первый. Чонгук открывает рот. Закрывает. Хмурится. Тэхён ему улыбается. — Не будешь бить? Тогда я снова тебя поцелую, ладно? Чонгук упирается ему ладонями в плечи, чуть щурясь. В голове столько всего и одновременно совсем ничего. Только Тэхён. Там вообще всегда сплошной Тэхён. Если бы он мог выразить все чувства словами, то все равно промолчал бы, потому что они слишком громкие, слишком… слишком. Такие слова даже шепотом оглушительнее взрыва, а ему Тэхён еще живой нужен. — Ладно, понял, — поднимает руки Тэхён, моментально сдаваясь, — до дома в целости и сохранности, целомудрии и пристойности. — Любишь? Тот закашливается, неловко отворачивая голову. — Да, — выдыхает, — с ума схожу, а ты и не заметил. — Мог сказать. — Я и не скрывал особо. Ты просто не хотел видеть очевидное. Чонгук удивленно распахивает глаза. В смысле не скрывал? — Я уже понял, что тебе только прямым текстом надо говорить, не думай об этом много, Чонгу, — ему в ответ смеются, утягивая за руку. «Ладно», — думает Чонгук. Окей. Хорошо. Он подумает об этом дома. О том, что все это время Тэхён не пытался спалить, а согреть. О том, что Чонгук тупой олень в свете фар, не заметивший очевидного. Он даже подраматизирует немного на тему того, что случилось бы, не будь Тэхён чуть более смелым. Они бы, вероятно, так и ходили бы как два дебила вокруг да около, да? А сейчас он позволит себе расслабиться. Крепче сжать ладонь, чуть более смело улыбнуться. Позволить все-таки урвать поцелуй. Плевать на это целомудрие, Чонгук слишком долго страдал. Жарился, варился, мучался. О том, что Тэхён тоже, он подумает потом. Обо всем подумает, но потом. Сейчас ему хорошо. Даже слишком. И Тэхён, нагло нарушающий личное пространство, и луна над головой, и мутное небо, и прохладный воздух. В голове свежо-свежо, а сердце бьется. Впервые так сладко. И в ногах легко, слабость только небольшая, но оно терпимо. С Тэхёном вообще ему любая боль, наверное, нипочем, но он не будет расписывать и об этом еще одну страницу. И так все понятно. И Тэхёну с Чонгуком тоже… все тоже, но об этом будет написано только две строчки. Ему не надо говорить много — достаточно просто любить Чонгука. Ну, и чтобы Чонгук любил в ответ, а они вроде наконец-то в этом состыковались. И слава богу. Тэхён же все-таки солнце. Теплое ли, холодное, сжигающее — любое для Чонгука. Оказывается для него. А для всех остальных тайпан, змей, та самая гадюка на дачном участке, от которой Юнги безуспешно пытается избавиться лопатой, но Чимин не дает. Жалко же ее, змеюку. И Чонгука жалко. Ему ж только повод дай. И сразу пойдёт драматизировать.