Слаще Песни

В это время коридоры академии совершенно пустые. Тянущиеся от пола до потолка окна открывают вид на сумерки и бесшумный лёгкий снегопад. Зимой темнеет рано. Полумрак в совокупности с пустынностью грандиозного огромного здания создают ощущение сцены из сна, или меланхоличного фильма. От этой картины веет покоем. И он ощущался бы гробовым, если бы не приглушённая какофония звуков, разливающаяся в пространстве причудливой песней. Фальшивая трель скрипки под монотонное «ля» на фортепиано, низкий грудной бас виолончели, вторящий ей. Студенты второй смены только заняли аудитории, доставая инструменты из чехлов, настраивая их на нужную тональность. Помимо гомона струнных, духовых и клавишных, в воздухе витает ещё один звук. Негромкое мелодичное посвистывание отражается от каменных стен, когда студент последнего курса идёт по коридору в сторону директората. Узкие джинсы, чёрная рубашка, прямая осанка — он выглядит опрятно и собранно. На плечи рассыпаются длинные белые волосы, частично заправленные за уши чтобы не мешались. Сейчас не встретить ни души, потому что лекция вот-вот началась, а те, у кого сейчас окно — заперлись в маленьких аудиториях, репетируя свою программу. До сессии рукой подать. Хёнджин тоже должен был быть на лекции, но однокурсник передал, что нужно срочно встретиться с замкафедрой. Вопрос касался стипендии. С лекции в итоге Хван ушёл один, потому что никто к последнему курсу кроме него не удержал необходимый для стипендии уровень баллов. Он получал её один. Если бы где-нибудь за углом подпирал стенку ждущий преподавателя или просто витающий в своих мыслях студент, то он бы услышал, как трель чужого свиста вдруг резко оборвалась на середине. Неразрешённая нота резонировала в пространстве, так ясно дающая понять, что мелодия оборвалась ненамеренно. Но всего миг — и в коридоре воцарилась тишина, не считая глухого стука захлопнувшейся где-то двери. Но никого за углом не было. Никто этого не услышал. Всё происходит молниеносно. Секунду назад Хёнджин видел перед собой пустой коридор, а теперь перед его глазами смазанно мелькают окна, потолок, дверной проём. В шею впивается что-то твёрдое и узкое, давит мёртвой хваткой прямо под нижней челюстью так, что вместо удивлённого вскрика из горла вырывается лишь сиплый выдох. Он рефлекторно вскидывает руки к шее, нащупывая пальцами что-то гладкое. Спина упирается в чью-то твёрдую грудь, а вторая пара чужих рук хватает за рукава рубашки и с силой дёргает на себя. Всё происходит настолько быстро, что когда он моргает, то понимает, что перед его носом захлопывается дверь, отрезая его от коридора, где он только что был. А закрывает её на замок… хорошо знакомый Хёнджину человек. Ведь учатся они на одном курсе. — Блять… — выдыхает Феликс и голос его дрожит от волнения, от нервного возбуждения. — Держишь? Обращается он не к Хёнджину, даже на него не смотрит. Взгляд его немного ошалевших карих глаз направлен блондину за плечо. — Да, порядок. Садись, — мужской голос выдыхает ответ над ухом Хёнджина, который всё ещё цепляется пальцами за импровизированную удавку на горле. Пытается брыкаться, но хватка на нём железная, не поддаётся ни на миллиметр. Голос кажется Хёнджину незнакомым: мягкий и нежный тембр, интонация звучит почти любовно. Феликс цепляет ближайший стул и тянет его на середину тёмной аудитории, садится на него, откидываясь на спинку и больше не делает ничего. Он расслабляется, позволяя одной руке свисать, а другой лежать на бедре. Только смотрит. Теперь неотрывный взгляд впивается в перекошенное болью, страхом и недоумением лицо однокурсника. Обычно такое идеальное, оно сейчас выглядело смешно. Сцепленные зубы, складки между бровей, широкие перепуганные глаза и краснеющее лицо. — Полегче, Минни, — глубокий низкий бас брюнета звучит тихо, заботливо. И давление на горло тут же ослабевает, а через мгновение исчезает вовсе. Но стоит Хёнджину открыть рот для возмущённого крика, как на губы ложится большая ладонь и давит так сильно, что Хёнджин затылком бьётся о чужое плечо. Тут же вторая рука нападающего проходит под челюстью и берёт голову в локтевой захват, фиксируя. «Минни?» Хёнджин не знал никого под этим именем. Но пазл складывался сам собой, когда он видел перед собой Феликса, слышал его ласковое обращение к сообщнику. По академии давно ходили слухи, что Ли — гей. И многие даже зуб ставили на то что знают, кто вставляет этому басу профундо, второму лучшему на потоке вокалисту. Сразу после Хван Хёнджина конечно. Ким Сынмин. Тенор-альтино. Третий курс. Подающий надежды, но не привлекающий к себе внимание вокалист. Хёнджин никогда с ним не пересекался лично, но слышал слухи о нём и Феликсе. Их видели вместе так часто, что сложить два плюс два смог даже самый отстающий в академии студент. Сам Хёнджин слухами никогда не интересовался и ему было, честно говоря, всё равно на отношения однокурсников, но сейчас все эти обрывками услышанные сплетни вспыхивают в мозгу, давая подсказку о происходящем. Хёнджин снова не может кричать. Воздух не выходит изо рта совсем и крик похож просто на мычание. Хёнджин при желании даже не смог бы укусить чужую ладонь, потому что она держала так крепко, что зубы врезались в собственные губы и разомкнуть их возможности не было. Пальцы царапают чужое предплечье, но это не приносит результата. Хёнджин вьётся в захвате, но Сынмин одним резким рывком встряхивает так, что у него сразу закружилась голова. Доносится долгий выдох со стула. Феликс смотрит на картину из-под приопущенных ресниц и ладонь скользит по бедру, по жёсткой ткани джинс к паху, накрывая собственный ещё мягкий член, просто поглаживая от предвкушения. Сынмин ловит это движение взглядом и понимает всё без слов. Хёнджина тащат вперёд, а когда он брыкается — пинают больно под колени. Стоит им рефлекторно подогнуться, как сзади наваливаются всем весом, впечатывая колени в пол до глухого стука кости о паркет. Хёнджин стонет от боли, но звук этот тоже теряется где-то в чужой ладони, что так и не отлипла поцарапанных зубами губ. Блондин оказывается на коленях между разведённых ног сидящего на стуле Феликса. Хёнджин невольно смотрит на него, на его руку. Этот жест настолько недвусмысленный, что он на секунду даже замирает в шоке. Что они… собрались делать? Захват на шее на мгновение ослаб после этой паузы, словно Сынмин подумал, что парень выдохся, но Хёнджин, охваченный паникой, делает резкий рывок, пользуясь моментом. Ему удаётся выскользнуть из-под чужой руки, но встать на ноги он не успевает. Ладонь сзади хватает за волосы, царапнув скальп и дёргает на себя. Это отзывается такой жгучей болью, что не остаётся сомнений, что после этого в пальцах Сынмина останется несколько белых прядей. Притянув его обратно, Ким не повторяет захват, но накидывает обратно шнур, прямо под костью челюсти, натягивая его обеими руками, коленом упираясь Хвану между лопаток для опоры. Большие карие глаза открываются шире, бегая по напряжённому в борьбе лицу напротив. Они ловят каждую деталь, каждую морщинку боли, каждый мелкий спазм лицевой мышцы. В этот момент Хван Хёнджина почти не узнать. Обычно невыносимое в своей безупречности лицо, словно выточенное из мрамора, сейчас потеряло маску неоспоримой красоты и возвышенности. Сейчас он даже почти не раздражал. И именно в этот момент от резкого давления на горло, от удивления и страха по аудитории разносится звук, от которого у Феликса по всему телу встают дыбом волоски. Хрип. Феликса крупно трусит от этого звука и пальцы неосознанно цепляются за собственный член сквозь джинсы, сжимая чуть ли не в отчаянии. Сынмин смотрит на него и улыбается краем губы, когда видит как глаза Феликса стекленеют, как расширяются его зрачки, как открываются беззвучно пухлые губы. Так сильно ему не вставляли даже наркотики. Всё началось ещё на летней сессии в конце шестого семестра. Это была самая тяжёлая череда экзаменов. Особенно для вокалистов, потому что даты выпали на дни проведения международного конкурса, самого престижного. Петь приходилось круглосуточно. Голос необходимо было держать разогретым, многочисленные партии вызубренными и отполированными. Феликс тогда почти не спал, забывал есть и постоянно репетировал. Так же как и однокурсники. К последним выступлениями все были едва живыми, часами напролёт сидели в аудиториях, распеваясь, делая перерывы только на то чтобы глотнуть тёплой воды с мёдом. В ход шли любые средства чтобы поддержать устающий голос. И как-то легче было от осознания, что тяжело не только Феликсу. Тяжело было всем. В эту сессию со стипендии слетели все. Даже отличник Феликс. Все кроме него. Кроме Хван Хёнджина. Он появился на финальном экзамене такой же как и всегда. Безупречный. Рубашка заправлена в брюки, волосы расчёсаны и приглажены. На губах обворожительная мягкая улыбка. Он садится на первый ряд небольшого концертного зала, присоединяясь к остальным третьекурсникам. Феликс сидел там же, через пару мест от него. Зал пуст, не считая сдающих экзамен и комиссии из шести человек. На сцену вокалисты поднимались по очереди и презентовали свою программу перед небольшой, но крайне строгой публикой. Феликс был последним. Ему не повезло при жеребьёвке. Это известный всем факт, что выступать лучше всего первым, или хотя бы в числе первых. Так стресс не успеет накопиться в теле, сковав мышцы и голосовые связки. Так ожидание не остудит разогретый часами пения до этого голос. Но Феликс, глядя на выступающих перед ним парней и девушек, вопреки всему, чувствует как волнение его отпускает. Адреналин щекотал нервы, но спокойствия придавало то, что почти все совершили в своей программе ошибки. Конкурентный по своей природе Феликс ликовал. На сцену поднялся очередной сдающий экзамен студент. Он был бледен и постоянно теребил потными пальцами край дешёвого пиджака. Концертмейстер даёт ему ноту и парень вторит ей тихим мычанием, настраиваясь. В зале воцаряется полная тишина. Комиссия держит ручки над бумагой, готовые сделать пометки, которые вскоре лишат и без того небольших выплат бедных студентов. Концертмейстер мягко вдавливает клавиши, заводя лиричное негромкое вступление. Пауза. Вдох. Парень открывает рот и, очевидно пытаясь сохранить опору в голосе, случайно передавливает первую ноту. Вместо звонкого начала арии в воздухе проносится лишь переломившийся голос. Однокурсники переглядываются с широкими глазами. Они понимают, что это катастрофа, но концертмейстер продолжает аккомпанировать. Каждый музыкант знает, что выступление необходимо продолжать несмотря ни на что. Сцена может гореть, но партия поётся до самого конца. И сдающий экзамен это знал так же как все. Поэтому он краснеет, бледнеет, но стоит не делает ни шагу со сцены, открывая рот, продолжая партию. Вот только… вместо звучного баритона до зрителей доносится лишь… хрип. Феликс смотрит на панику на лице юноши и чувствует как внутри что-то ликует и заливается хохотом. Адреналин захлёстывает от созерцания кого-то в ужасе, у кого рушится сейчас весь мир, а Феликс — находящийся в безопасности наблюдатель. И это длится. И длится. Парень ведёт свою песню, но голоса в нём нет, лишь сухой треск связок. Он пытается исправиться, давит опору, но это не меняет ничего. А Феликс смотрит на него большими глазами, неожиданно наслаждаясь звучанием чужого отчаяния. Поражения. Позора. Этот звук кажется слаще любой песни, прекраснее любой арии. Он бы слушал его бесконечно. Комиссия прерывает выступление, перешёптываясь. Их решение по юноше, сорвавшим голос прямо на сцене, будет известно позже. А пока они приглашают на сцену следующего выступающего. Феликс немного потерял связь с реальностью, облизывая губы, чувствуя как разогналось сердце. Парень уже давно ушёл со сцены, а он… чувствует, что стало тесно в штанах. Это интересно. Это хочется проанализировать. Ведь сам этот парень Феликсу не был интересен. Но из мыслей вырывает нажатая клавиша фортепиано, задающая тональность следующему выступающему. Феликс поднимает глаза на сцену и видит вытянутого, сосредоточенного Хван Хёнджина. Он похож на пойнтера, зафиксировавшегося на цели. Неподвижный, напряжённый, сфокусированный. Взгляд направлен в одну точку куда-то над головами всех зрителей. Когда концертмейстер заводит мелодию, Феликс вдруг неожиданно надеется, что с Хёнджином случится то же самое. Как же это было бы хорошо. Он хотел это увидеть. Хёнджин не был заносчивым, не был выскочкой, но шлейф превосходства тянулся за ним куда бы он не шёл. Хван чуть ли не светился. У него даже кожа была идеальная, без единого изъяна. И конечно же он сдаёт безупречно. Он один сохранил свою стипендию. Сдавленный сухой хрип сочится через сомкнутые зубы Хвана и Феликса колотит. У него заволакивает глаза пеленой и пальцы сами расстёгивают пуговицу на джинсах, тянут собачку ширинки вниз. Два года. С момента, когда тот неудачник потерял голос на сцене, прошло два года. Но Феликс ни на мгновение не забыл те дикие эмоции, захлестнувшие его. С тех пор он начал подмечать это везде. В порно, если парень давился членом, Феликс возбуждался пугающе быстро. Звук перекрытого горла, звук задыхающегося человека стал его самым большим фетишем. Настолько, что у него вставал, стоило кому-то просто подавиться едой в столовой. А образ Хвана… он тоже был давно в сознании. Феликс откровенно ненавидел его за это превосходство. За то, что не может обойти его честно своими силами. Как же хотелось, чтобы этот голос, неизменно берущий каждую награду на конкурсах, превратился в… …хрип. Феликс сам не замечает, как член оказывается в руке. Его ведёт. Всё происходящее превосходит его фантазии в сотни… в тысячи раз. Сынмину откровенно плевать на Хёнджина, но он услужливо зажимает шнур в кулаках, подсекая парня под горлом. Держит его голову высоко, так чтобы Феликсу было всё хорошо видно. И слышно. Сынмин делает это для своего парня и сердце его трепещет от нежности, когда он видит как тот разваливается на глазах. В движениях Феликса сквозит какое-то отчаяние, когда он сгибается и хрипло стонет, проводя кулаком по стволу, оттягивая кожу. Хёнджин цепляется пальцами за края прочного шнура, поначалу пытаясь поддеть его чтобы сбросить, но после неудачных попыток, просто пытаясь не дать ему задушить себя окончательно. Руки из-за этого заняты и он не может оказать сопротивления никакого. Хёнджин не понимает что происходит совершенно, глаза заволакивает влага из-за того как сильно першит из-за давления над кадыком. Зрение плывёт, но он видит как в каком-то полуметре от его лица дрочит себе Феликс. — …отпусти, — не голос, а свист. Различить слова было невозможно, но Феликс от этого звука запрокидывает голову и движения его становятся рваными. Его тело заходится спазмами от неконтролируемого возбуждения. По аудитории разносится тихий грудной стон, который он сам же и глушит, вгрызаясь в нижнюю губу. Сынмин смотрит на своего парня любовно и хочет чтобы ему было ещё лучше. Поэтому на мгновение ослабляет натяжение, а как только Хван делает глубокий вдох, резко перемещает шнур теперь под кадык, перетягивая теперь нижнюю часть шеи. Из-за этого блондин заходится в приступе кашля, сгибаясь, бьясь отчаянно лопатками о колени душителя. Феликс совершенно теряет связь с реальностью и не услышал бы вопроса, даже если бы его кричали ему на ухо. Голова откинута назад, а глаза закатываются вверх, виден только белок. Каждый хриплый вдох парня на коленях прошивает его ударом тока, заставляет течь, толкает к оргазму. Он так близко. — Ликси… смотри. Тихий нежный голос Кима пробивает сквозь толщу воды, под которой тонет Феликс и тот опускает голову, слепо глядя перед собой. Не сразу, но он замечает что Сынмин имел ввиду. Шнур падает на пол к ногам Феликса, а вместо него длинную шею блондина обвивают пальцы Сынмина. У того всё ещё есть силы брыкаться, он даже пытается снова подняться с колен, но лишь на мгновение на внешней стороне ладоней Кима проступают сухожилия, а затем Хёнджин замирает. Длинные пальцы вцепились в ладони на горле, но он был абсолютно бессилен. Теперь… он не мог дышать совсем. Феликс смотрит как Хёнджин прикрывает глаза, как заламывает брови. Его губы почему-то все в слюне и лицо стремительно краснеет. Он совсем не издаёт звуки, изо рта вырывается лишь тихое «к…к…к», когда язык касается нёба, когда он словно делает попытки сглотнуть. Феликс не переступает грань, им словно выстрелили пушечным ядром за неё. Собственный голос разрезает тишину рычащим стоном, когда спазмы оргазма вдруг сдавливают внутренности. Феликс кончает обильно. Долго. Сильно. Сперма брызгами окрапливает начинающее синеть перед ним лицо. Мутные капли попадают даже в широко открытый в попытке вдоха рот. Феликсу в этот момент плевать на всё. Он больше не помнит про Хёнджина, не помнит где он. Его смыло волной оргазма и заволокло куда-то в море. Он тонул в этой неге, растекаясь по стулу, закрывая глаза. Сынмин отпускает Хёнджин сразу же. Просто снимает с него руки и делает шаг в сторону, больше не глядя на него ни секунды. Хёнджин же валится на пол в полусознательном состоянии. В глазах темно. Воздух, хоть и проходит в лёгкие, но как-то слабо. Маленькими глотками. Дикая боль режет гортань и он не может перестать кашлять. Хёнджин сворачивается на полу калачиком, пытаясь просто снова задышать. А Сынмин переступает его ноги и подходит к Феликсу, тыльной стороной ладони проводит по его щеке, большим пальцем — по россыпи веснушек. Феликс ему кажется сейчас таким уязвимым, слабым. Сынмину хочется окутать его заботой и он наклоняется, мягко целуя в губы. Возвращая парня к жизни таким нежным жестом. В этот миг становится неважным всё что будет дальше. Отчислят ли его из университета за это? Плевать. Феликс почти забрал свой диплом. И не о нём он мечтал последние два года. Не о нём. Сынмин получил невероятное удовольствие от того, что доставил своему парню столько наслаждения. Своими руками. О кинке Феликса он знал давно и план этот предложил ему сам. Сам и осуществил. И он готов на что угодно чтобы сделать своего парня счастливым. Если надо, он это сделает снова.