when you're talkin' I go dead

baby said — Måneskin

***

В церкви, освещаемой лишь солнечным светом, пробивающимся сквозь витражи, воцарилась неприступная тишина. Из преданных служителей остались только тлеющие в объятиях огня свечи, заключённые в одиноком канделябре под распятием. Расплавленный воск стекает по телу свечи, превращаясь в жгучую прозрачную слезу. Слезу исповедующегося, полную боли и искушений, которые нашли себе временное пристанище в доме Божьем. Дью поджигает сигарету об одну из свечей, до исступления довольный своим грубым жестом. Он выпускает ядовитый дым из лёгких в непозволительной близости от Рейна, что опирался о холодный мрамор, как пригвождённый. В одно и то же время это и злит, и доводит до изнеможения. Ведь этот дым бескомпромиссно приходится вдыхать в ответ и позволять ему просачиваться внутрь, заполняя собой каждую клетку кожи. Рейн пропитывается табачной смолой, что разливается внутри янтарным озером. Но ему в этом озере отчаянно хочется утонуть. Опустить туда ладони, пропуская липкую тягучую смолу сквозь пальцы. Капнуть ей на кончик языка, умервщляя рецепторы. Кожа рук слоится и слезает от ожогов, но боли не чувствуется, лишь жажда. Едва ощутимые судорожные вздохи вырываются из его рта, когда Дью одну за одной выпускает пуговицы из тугих петель на его рубашке. Тело отзывается на каждое прикосновение, что как назло, не задерживалось на одном месте надолго. В приливе обострившейся чувствительности Рейн прикрывает глаза, слыша только потоки разгоряченной крови, что шумели в ушах. Халатно незамеченной для него остается только самым дерзким способом извлечённая из канделябра свеча. Он пробуждается от своего наваждения. Пара глаз напротив заворожённо и любовно оглядывают язык огня. Со стороны могло показаться, что огонь обрёл душу, ведь в руках Дью он отчаянно взмыл ввысь настолько, насколько было возможно. Как будто ему стало страшно… — А сестра Император, если она узнает? — Рейн перешёл на шёпот, осторожный и в то же время, слишком сильно врезающийся в чуткий слух. — И что же она скажет? На шею мягко легла чужая ладонь. Но эта обходительность была лишь иллюзией. Дью чувствует, как Рейн нервно сглатывает, будто стараясь удержать в узде вырывающееся наружу откровенное предположение. — Что прелюбодеяние в католической церкви это надругательство над… — Над кем же? — Да надо всеми… Тепло Дью ощущается всё отчётливее по мере того, как он сокращает расстояние до максимума. Блеск в его глазах становится слишком очевиден, когда его взор опускается ниже. — А еще она скажет, что ты должен страстно возжелать Сатану, а не непутёвого Дью, я прав? Непутёвый Дью. Пропащий и распутный Дью Он сжал пальцы на шее чуть сильнее, требуя немедленного ответа. — Я прав? — горячее дыхание опаляет губы Рейна, которые едва не касаются его собственных. Дью капает горячим воском ему на оголённые рёбра, ведёт кончиками пальцев ниже, растирая раскалённый воск по коже и наблюдая, как Рейн втягивает живот от касаний, что оставляют пунцовые ожоги. — Чёрт, — он мучительно простанывает, позабыв про хрупкую тишину. Одними зубами сдирает с губ запёкшуюся бурую кровь. Ощущает, как сразу после они болезненно ноют и покалывают, израненные чужими и собственными укусами. И это было одним из видов его малых наслаждений. — Когда ты говоришь, я умираю со скуки, — Рейн проговаривает это с паузами, давая себе время на то, чтобы вернуть свои слова назад. Но не возвращает — Зачем же так жестоко? Пальцы вокруг шеи сжимаются сильнее, так, что доступ к кислороду становится практически недоступным. Сердце начинает колотить по рёбрам в паническом ужасе, что впускает в кровь адреналин. Он, как объятый страхом табун жеребцов, мчится долой, сметая всё на своём пути. Губы размыкаются в попытке захватить хоть малую порцию воздуха. Но ему не дают это сделать, целуя без всякой ласки, с садистским наслаждением задевая едва успевающие затягиваться раны. Не выпуская из своей хватки даже когда в ушах начинает шуметь, а сознание облачаться в туман. Дью знал, что им обоим такие выходки по нраву. И что даже под маской агонии Рейн ухмыляется в предвкушении извращенного удовольствия от удушающих поцелуев. Бесстыдно жмётся ближе, обнаруживая, как сильно возбуждён. Свечи коптят, укалывая слух возмущённым потрескиванием. И даже на распятие, казалось, легла зловещая тень. Наконец-то спасительный глоток воздуха, что кружит голову и понемногу рассеивает замутнённость в мозгу. Свежая кровь, что ещё не успела застыть, размазана по губам. Дью касается нижней, специально надавливая и ведя от края к краю, чтобы вновь вызвать боль. Он хочет попробовать эту боль на вкус, врастить ее в себя с корнями, вульгарно мажет языком по подушечке среднего пальца, не отводя взгляда от соблазнительных рваных ран. Этого кажется недостаточно, слишком мало. Он запускает внутрь фалангу за фалангой, с усладой впитывая капли крови. Было ощущение, что лижешь металл. Холодный и мокрый… От которого бросает в дрожь. — Разделим с тобой когда - нибудь заблудшего сюда. — И что мы с ним сделаем? — Заставим оставить надежду.