Шорох

Как такое возможно? Неужели кто-то насильно её сюда притащил? Привел, как безвольную овечку ведут на убой пастухи, пока та в неведении радостно блеет и доверчиво следует за пастухом. Антон был уверен, Оля с наивностью ягнёнка не почуяла бы подвоха, остановись у обочины джип с темнеющими, тонированными окнами, за коими не видно потного лица и бегающих по хрупкому телу глаз, не видно, как оскалисто улыбается водитель, поправляя пряжку ремня. Он спрашивает её имя, «куда едем?», возможно представляется и сам. Затем дверь авто приветливо распахивается и Оленька шустренько прыгает внутрь, тепло и от самого сердца благодаря её «спасителя», что так любезно предложил подвезти к деревне — в не ждать редких автобусов на кусачем ветре. «Давно я здесь не бывала», причитало бы городское дитя позабывшее про эгоистичную природу, не щадящую даже белёсую бархатистую кожу, избалованную мамиными импортными кремами и центральным отоплением. Её одежда, совсем не под стать погоде — больше подходила для прогулки по весеннему парку в позднем Апреле: длинное белое платьице на бретельках покрытое разве что дешёвым, на размер или два больше, выцветшим свитером. Тонкие перламутровые колготки, аккуратные кеды на тонкой подошве, по их поверхности акрилом разрослись ромашки, неумело-кривые, но с усердием выведенные образы — так делали многие девочки, и Антону однажды даже довелось узреть весь процесс воочию, когда Катя уехала на неделю к каким-то дальним родственникам в Москву, а вернулась уже с охапкой новенького акрила. Но ничего кричащего о самом страшном: никаких видных синяков на шее или дыр на кофточке, волосы чистые, расчесанные, аккуратно заправленные за ушко, чтобы не мешались во сне, щекоча покрасневший носик. Вся светящаяся на фоне затхлых досок, Оля походила на героиню Диснеевских мультфильмов, точно Белоснежка или Аврора, но никак не закрытая в темнице, скованная по рукам и ногам Рапунцель — нет, здесь Антон осёкся, пальцы всё ещё крепко цеплялись за увесистую крышку погреба — темница то была открыта, просто наспех прикрыта, без замка или придвинутых утяжелений поверх. Неужели Оле не по силам самой приподнять люк изнутри? Её словно хотели спрятать, скрыть от внешнего мира, не как узника — сокровище, карту, ведущую прямиком к зарытому сундуку, полному бриллиантов и золота. Вот только тогда назревал вопрос, ответа знать на который хотелось меньше всего на свете: кто должен был найти её быстрее Антона? Поздним вечером, ночью даже, едва ли кто сможет намеренно сориентировать сюда путь и не заблудиться средь лиственниц и можжевельника — так и сгинет, не дойдя до тропы. Тогда утром? Днём? Должен ли кто-то наведаться сюда завтра? Антон тряхнул головой. Отмахнулся от назревающих помех липкой паники — ведь рядом Ромы нет, нет абсолютно никого, кто мог бы помочь, а значит сейчас он — Антон, и только Антон — несёт за себя полную ответственность, за себя и упавшего к нему с небес ангела. Вполне она могла дойти сюда и сама, по ехала в гости, заблудилась, да и забралась до кроя леса, а там уже усталость взяла вверх. Он дрожащей рукой потянулся к худенькому плечу и оно легло в ладонь упругостью спелого яблочка — не удивительно это правда, настолько, что бросало в дрожь, ведь как и говорила когда-то по телефону мама, пенсии их бабушки по линии отца, не хватало, чтобы прокормить активный, растущий организм — недоедание просело под скулами и болезненно прогнулось хлипкими ребрами, когда Антон потянул Олю из кладовки. — Оль, Оля, — в ответ неразборчивое мычание, она завозилась, руки раскинулись в стороны, словно в попытке оттолкнуть. Явно не сахарная вата окружала её сознание, понял Антон, а бесконечные коридоры замка изо льда, где в самом конце восседал на троне кто-то даже отдалённо не похожий на королеву из сказки. Он попросит о вещах более ужасных, чем собрать слово из льдинок. Но по какой-то причине ни крика, ни слез, свойственных для детского кошмара, не последовало. — Когда вообще ушёл последний автобус? В полшестого должен был… Да это часов пять, как минимум, назад! Ну занесло, маму инфаркт хватит, — Антон захотел было скинуть пальто, обернуть, обогреть озябшее тело, но спохватился, когда руки ухватились за пустоту, вместо ожидаемого черного подола, только колючая пряжа свитера — забыл, забыл прямо на прокуренной табаком лестнице. «Зачем только снимал, дурья, ты, башка,знал же, что не задержишься.» — хотелось дятлом удариться пару раз о стену и разбить о неё и нос, и лоб, и черепушку в надежде, что хоть это «поставит ему мозги на место». Но едва ли кто-то получивший подобную терапию от Ромы становился человеком более адекватным, чем был до неё. — «Мы же здесь околеем к утру вдвоём, все тряпки тут давно сгнили, ими не укроешься…» Оля засопела, словно могла слышать его беспокойные мысли, она вертелась и никак не могла найти себе места, но так и продолжала спать глубоким сном. Сейчас как никогда хотелось послушать её болтовню про мультики и почему Чип лучше Дейла, или внимательно кивать на перечисления долгого списка желаний заслуженных на новый год подарков. Но не сидеть один на один с тихим биением сердца, ожидая пока чья-то тонкая рука не постучится в окно — «я тебя нашёл» — приговор, их общий конец, не достойный даже слабых и тихих оваций. «Глупая, глупая смерть, Петров! Помереть от переохлаждения в трех шагах от деревни, ну ты бы ещё в штаны наделал, для полной картины!» он почти мог услышать причитания Катьки на его похоронах, слезливые, но от того не менее уничижительные. «Тряпка половая, ещё и голубой, да что с парнями ныне!» всплеснет руками её подружка рядом, а Рома наконец одумается и поймёт каким дураком был, тратя время на местного дурачка. Этого не могло произойти, не тогда, когда что-то в его жизни наконец сдвинуло вросший в гравий булыжник событий. Он ведь надеялся на чудо, и вот оно, считай на голову свалилось. Только приготовься ловить, да руки не сломай. Антон поднялся, и колени болезненно щёлкнули — его тело точно знало, что он задумал, и было этим явно недовольно. Выражение про «глаза боятся, руки делают» на фоне всего происходящего казалось жестокой шуткой, ведь глаза даже не видят, чего боятся, а когда не видишь — то становится лишь страшнее. Ведь вдруг увидишь? Сейчас нечто неосязаемое, через мгновение обернётся зловещей улыбкой с желтизной острых зубов внутри. Но ждать он не мог — то, что днем имеет лик ставшей родной Тайги, ночью не узнает своих же людских отпрысков. Они все для неё назойливые тараканы: вонючие, вездесущие и грязные твари, но главное, самое главное — живучие. Антон пережил то, что скорее всего от него не ожидалось вовсе, и теперь лес, деревня, люди в ней, все они хотят получить обещанное — его смерти. Может и не мечтают каждый божий день, но ждут, как логического завершения в школьной пьесе, смерти главного героя любовной трагедии. А Оля? Слишком невинная, слишком «не здешнего помола», она не входила в уже устоявшийся план судьбы, а значит… Значит она и есть ключ к счастливой жизни, осталось только найти скважину, куда этот ключ сунуть. Тогда то он наконец познает, что же скрывается за этой дверью в Нетландию, пусть немного припозднясь, но узнает. Звучало это несуразно, излишне «жили долго и счастливо». Настолько же нелепо, как и идея, что Оля сама дошла. Как ни старайся, а от остановки сюда чёрт с два забрести случайно не получится. Но сейчас это не имело значения. Если это и впрямь Оля, его Оля, то он должен сделать всё для её сохранности, а вытаскивать безвольного ребенка в ночную глушь было бы антонимом «разумно» и синонимом для «ебанулся», как сказал бы Рома. Ему нужно достать растопку, подпереть дверь и терпеливо ждать ее пробуждения — только тогда они вместе смогут обговорить, что случилось и что теперь делать. Втягивать других сюда нельзя — раз некто свыше привёл его сюда, в кромешной тьме, без ориентиров и наводок вывел к его сестрёнке, значит именно Антону дозволено было её встретить, и никому иному. Да, решено, подумал он, подкрепляя мысль кивком, словно финальную роспись поставил на документе. Первый пункт в списке: растопка, абсолютно всё, что может гореть и достаточно лёгкое, чтобы можно было схватить и убежать. Палки, листья, сгодится любое из. Они снизу влажные от почвы, но сверху цветных завалов можно найти и сухие, не обратившиеся в компост, листочки. Да и поджечь их будет не трудно — на стойке с разбросанной бумагой, покрытой черной плесенью и вонючей слизью, лежал позабытый коробок спичек, который Антон приметил уже давно — голубая коробочка выделялась мазком цвета, по чёрно-белому фону. Если повезёт, то внутри ещё могла сохраниться одна или две нетронутая временем спичка. Разводить костёр в помещении, конечно, дело опасное, но гуляющий сквозняк точно указывал на дырявую крышу, а значит засосёт не хуже настоящей печной вытяжки. Значилось, искать огонь ему тоже не придётся — это пункт два. А теперь… Антон украдкой выглянул из окна, тогда ведь получается, ему просто осталось открыть дверь? Последнее в его списке сейчас — довериться удаче — выйти наружу. Неужели он впрямь всё обдумал? Правда просто вот так взять, да открыть? — Кто бы там не был, — еще один взгляд в окно, последний. "Ты если в лес ночью выходишь, Антошка, ты до двенадцати считай и не бойся ничего, а потом крестить, как дед учил, так и добредёшь потихоньку домой." — говорила ему бабка. — Отвернись и сяитай, ты водишь. Дверь распахнулась и отсчёт начался. Раз-два. Его целью была горка листвы возле засохших кустов. Сначала отломи пару веточек, затем схвати в охапку всё, что сможешь унести — не перепутай. Ветки — листья. Три-четыре. Он повторял это как мантру, не сбился, даже когда колени плюхнулись в коричневую жижу, булькающую при каждом его движении. Пять. Мерзкое хлюп-хлюп резало по ушам, и Антон хотел верить, что это он создает эти звуки, что только он сейчас может здесь шуметь, ведь больше никого и ничего в округе и нет. Даже когда в спину упирается напор холодных зрачков, даже когда лопатки простреливает словно двумя патронами, такими маленькими но обездвиживающими, он не позволяет себе отвлечься. Пальцы болезненно режутся о сучья, одна заноза за другой впиваются в кожу, но пара секунд и вот — кулак сжимает плотную охапку веток, слегка сырых и ломких, они оставляют на ладони мелкие частицы древесины и грязи. Он чувствует, как щиплют новые ранки, позже они наверняка воспаляться и наполняться гноем, но сейчас Антону было плевать — руки уже подхватили шуршащую гору листвы, с них кусками отваливалась земля, и несколько паучков побежали по предплечьям вверх, так неожиданно, что пара веток повалилось и... Двенадцать. Он потянул руку, но та рукавом зацепилась за ветку сзади. В паре сантиметров от лица, где-то за густой порослью раздалось радостное и почти знакомое: — Да я тебя уже обыскался, зайчик, а ты вот где тусуешься. Тринадцать. Голос, не похожий на чей-либо. Ни мужской, ни женский. Попался. Он дёрнулся, несколько листьев вылетели из охапки, спланировали вниз и мягко вернулись на своё законное место, чего Антон уже не видел — в одну четверть секунды он преодолел показавшиеся марафонной трассой пару метров. Наверняка он бы мог побить мировой рекорд, окажись рядом кто-то из репортеров, чтобы заснять его результат. Но более никто его не окликал, не стучались ни в окна, ни в дверь, но почему-то он знал одно со сто процентной уверенностью — второго такого забега ему не пережить. Не важно был то человек, призрак, медведь или волк, или любая другая хищная тварь, способная существовать не только в бабушкиных байках, но и в физическом мире, ясно одно — до конца ночи оно терпеливо прождет за дверью, будет сидеть там, где упал один из листочков, пока когтистая лапа или обычная, человеческая, рука отрешенно обводит острые углы кленового листка. Оно будет ждать приглашения, чтобы войти. *** Небольшой костер больше дымил, чем давал хоть какое-то подобие тепла, и может, не умостись Антон у самого окна, где зияла дыра размером со спелую дыню, они бы уже давно угорели в черных парах копоти, ведь крыша не справлялась, не после того, как ветер затих, словно ему же на зло. Но в конечном счете обогреть комнату, пусть и мало по малу, но всё-таки получилось. Оля так и не проснулась, как бы громко он не шумел, она лишь сильнее вжимала носик в рукава свитера, прижималась к нему котёнком и едва ли не пищала, когда очередной кошмар встречал девочку в стране снов. Они сцепились в подобии отчаянных объятий, трясясь одним цельным комочком, словно отбившиеся от стаи пингвины. Холоднее уже не становилось, но и рассвет всё никак не хотел выныривать из-за расплывшегося в тумане горизонта. Антон пытался отсчитывать минуты, но когда пятнадцать сменились тридцатью двумя, он остановился. То ли мозг отказывался отзываться, слишком вымученный произошедшим, то ли моргал Антон слишком долго, но не отдавал себе в этом отчёта — занятие было бесполезным как ни посмотри, ведь могло пройти как два часа, так и двенадцать минут — ночное понятие времени отличалось от дневного, оно то сливается в один отрезок без часов и минут, то тянется как патока, когда клетки организма становятся излишне осознанными. Восемь часов — это восемь часов, четыреста восемьдесят минут, двадцать восемь тысяч восемьсот секунд. Уйма времени, чтобы придумать план действий на завтрашний день, да даже неделю, если поднапрячься. Но как бы он не старался собрать все кусочки разорванной газеты воедино и прочитать, что же там на ней написано — они словно все принадлежали разным выпускам, нескладные предложения, отрывистые, не впопад вставленные слова и пугающие своей перекошенностью изображения. Была то неисправность печати, или сама газета просто не отличалась смыслом? А может, он всё-таки уснул, и вот теперь так упорно пытается распознать несуществующие иероглифы и знаки? Или же, Антон просто разучился читать, а со смыслом в ней всё нормально? Ведь если так подумать… Когда в последний раз он принимал таблетки? Незадолго до приезда Ромы, так ведь? А прошло уже…сколько он там насчитал? Сорок шесть ми… Нет, нет же, два часа! Два да пять… да неужели все семь? Но огонь бы не успел так быстро погаснуть. Однако же во сне всякое может приключиться: и огонь потухнет, стоит зевнуть разок другой, и, возможно, даже Оля проснётся, стоит нежно похлопать её по макушке, как делал это когда-то давно на выходных, чтобы сестренка не пропустила любимые утренние мультики. Всегда недовольная поначалу, она заканчивала в предвкушении скачущей по комнате, когда стрелка доходила до 5:58. Это же он её будил? Или мама, с кружкой кофе, не выспавшаяся и как обычно злая, стучалась сначала к нему, а затем и Оле? Нет, не могла, ведь в воспоминаниях надежно засел образ глубоких глазок-океанов, что смотрели сонно и непонимающе, совсем не так пристально и изучающе, как вглядывались в него сейчас исподлобья. Они и раньше были такими широкими? Ну да, у мамы ведь были. А у него, у Антона? Или он и здесь пошел в отца? — Ты не спишь? — вопрос выскользнул поневоле. Так она проснулась сама. — Сплю, а ты? — Оля продолжала смотреть, без эмоций или звуков, просто задрав головку к верху вперилась в него бездонными голубыми глазницами. Продолжалось это так долго, что мысленно Антон возобновил счёт, ожидая, что Оля скажет что-то ещё, но на «восемьдесят пять» — минут или секунд? – Если ты спишь, то и я сейчас сплю, — сказал он, и Оля плавно вернулась в прежнее положение, прильнув к его груди. И тогда Антон снова медленно моргнул. Стоило векам распахнуться, как тьму заменили бледно-жёлтые проблески из окна, утренними зайчиками прыгавшие по половицам. Свет холодный, совсем не ощутимый на коже, настолько, что можно было подумать, что это луна притворяется солнцем, дабы выманить глупеньких зайчиков из своих норок. Но Антон слышал весёлое чириканье пташек на прохудившейся крыше, они делились секретами, что человеку и в век не понять. Кроме очевидного «чирик-чирик, наступило утро». Чирик-чирик, пора уходить, защебетал кто-то из них. И с громкими хлопками крыльев, над головой одна за одной улетели утренние пташки. А ведь правда… Еще немного, и Рома поднимет на уши всю деревню. Хуже того, по следам выследит, точно ведь сможет! А врать Антон как не умел в детстве, так и сейчас не умеет — надави немножко, да сразу всё выложит как миленький и про издёвки, и про забытые таблетки. И про Олю. Но это только если его ищут, а если нет? Одно он знал точно — Оля должна остаться его тайной, пока они не разберутся сами. Приведи он сестру в деревню, а именно на этом Рома и настоит: «Здравый смысл, Антон, твой любимый и боготворимый, здравый смысл». Никакой это не здравый смысл! — хотелось прокричать в ответ самому себе, ещё и по лбу постучать. — Там все против него столпятся, абсолютно каждый вставит свои пять копеек, лишь бы показать, какой он, Антон, монстр и негодяй: нелюдимый эгоист, шизофреник, убил, хладнокровно расправился со взрослым мужчиной, «А если еще кто под горячую руку попадёт? Мы же не знаем, как там всё было.» — волна слухов окончательно снесёт последний недогоревший много лет назад мост между ними. Он осторожно опустил пригретое тело сестры к стене. Надо проверить, есть ли кто за дверью, и если нет... никогда не было, перестань нести чушь! Он быстро узнает местность при свете дня. После же… Об этом он подумает потом, сказал Антон приставучему голосу, что торопил и сбивал, требуя всего и сразу. Его учили решать проблемы последовательно, не хвататься за всё подряд, как непоседливое дитя, неспособное высидеть и одного урока без замечания. С единственным отличием: это не школа — жестокая указка учителя, хлыстом щёлкнувшая о парту кажется детским лепетом по сравнению с тем, что может хлыстнуть его сейчас. Петли жалобно заныли, когда Антон потянул за ручку, и через щель проёма в ноздри ударил терпкий аромат хвои. Морозный воздух оборачивал глубокое дыхание в белые облачка пара, так не кстати оседающие на линзах очков, от чего стеклышки походили на мутные льдинки. Они пытались подшутить, показать то, чего и нет вовсе: очертания фигуры прямо там, где Антон ночью измазался в грязи, казалось, её длинное тело застыло в напряжении. Пятно головы зашевелилось, задрожало…и ускакало вверх по стволу дерева, размахивая пушистым сереньким хвостом. Теперь было уже понятно — не его преследователь затаился под тенью, а обрубок сосны извернулся в необычном подобии застывшего танца. Да и по периметру церкви никого, кроме воображаемых призраков и белок, ему не повстречалось. Конечно, если позволить нервозности взять вверх, то этому находилось одно объяснение — Антон шёл не тихо, захоти кто поиграть с ним в прятки, то вычислить местоположение «воды» труда бы точно не составило, а укромных местечек вокруг не мало. И с каждым новым шагом их становилось всё больше и больше: редкие кустики выше и выше возвышались над землей, пока не добрались до уровня глаз Антона, даже встань он на носочки — не везде можно было взглянуть на то, что находится за ними. Деревья столпились, точно люди в метро на Рождество, кучковались и жались друг к другу, образуя плотную стену, непроглядный барьер, тупик. Вся живность не то хотела защитить то, что скрывалось в глубине зарослей, не то это весь остальной мир требовал защиты от притаившегося нечто. Нос ботинка о что-то ударился. Похожее на поребрик или старинную надгробную плиту из тяжелого камня. Но что поребрику делать посреди леса, где и проезжей части нет в ближайшем километре уж точно? Плита заросла травой и едва приглядывалась из-под её зелени. Небольшая, может метр на полтора, вылитая словно наспех, потому края потрескались и рассыпались в крошку, а по поверхности шло две колотые трещины, глубокие, длинные, такое возможно, ударь кто по середине кулаком со всей дури. Никаких надписей, ни дат, ни имён, как положено могильным плитам. Не исключено, что постройка, раньше здесь стоявшая просто обвалилась, оставив только фундамент, отсюда и трещины — судя по церкви, времени утекло здесь не мало. Антон поморщился. Стоило приглядеться, как из-под камуфляжа вскрылись еще с десяток таких же. Они хаотично распластались по земле, некоторые обрамлялись грудой камней или двумя палочками связанными и вставленными в изголовье, словно кресты. Это было кладбище, как он себя не убеждай в ином. «Мне нечего здесь делать,» он зажмурился, осторожно убирая подошву с надгробия. Теперь то было очевидно, что, явно надгробия. Возвращался быстро, уже не оглядываясь или всматриваясь в каждый угол, откуда доносился шорох. Он не знал этого места, ну не было его в мысленной карте, что за мучительно долгие годы нарисовал себе Антон, просто не существовало там раньше ни церкви, ни тем более кладбища, заброшенного, но словно бы всё еще живого там, внизу, под плитой. Точно там кто-то дышал, или делал вид, что дышал, как мертвецы звонили в колокольчики, выдавая себя за похороненных случайно, по ошибке. Заживо. Вот только плита была очень старой. Антон рывком дёрнул дверь — спит Оля или нет, а они уходят. Не в деревню, не в город — Антон найдёт иное место. Какой-нибудь заброшенный домик за пределами леса, точно ведь должен такой быть хоть где-нибудь! Но в церкви уже никто не спал. Хрупкая девушка стояла посреди зала. Она сложила руки в молитвенном жесте перед сломанной статуей ангела, верхняя его часть почти полностью разбита, оставляя цельным абрис живота и левое крыло. Правое покоилось у его голых стоп. — Прости меня, прости, — шептала она, не замечая Антона. Светлые волосы спадали водопадом с плеч, трепыхались от быстрых движений головы — Оля, была это она без всяких сомнений, качала головой, словно понимала, что, что бы она не сотворила, прощения ей уже не вымолить. Она была пусть и повзрослевшим на пять лет, но всё тем же пугливым и невинным ребёнком в новом доме, видеть её на коленях, молящей прощения...это было неправильно. — У битых статуй не молятся, — она дернулась, и без того маленький силуэт сжался сильнее. — Мне отец говорил. Зашуганным кроликом, загнанным в угол она резко обернулась. Кулачки жались к груди, ноги готовы к побегу, сделай Антон шаг ей навстречу. Но он не двигался, Оля так же застыла мраморным изваянием. Первой заговорила она, так и не узрев в человеке, что так бесцеремонно её потревожил, врага: — Кто ты такой?