Деликатное восприятие

На улице слишком прохладно, ветер нещадно забирается под одежду, кусает кожу, заставляя Тэхёна глубже кутаться в кожаную куртку и ёжится; и недоумённо смотреть в спину преподавателю, что спокойно идёт по парковке в одной рубашке, оставив пиджак болтаться на согнутом локте. Асфальт темнеет под первыми каплями влаги, дождь прибивает пыль к чёрным волосам и оставляет мокрые пятна на чужих плечах. А мысли слишком грубые и неотёсанные, желают путаться в непослушных прядях, дёргать их за высокомерие и пособничество в необдуманных поступках. Стоит Чону снять автомобиль с сигнализации, Тэхён тут же прыгает в салон серебристого кроссовера, ничему не удивляясь и не закатывая глаза на дороговизну. Откуда у человека, только приступившего к аспирантуре, лексус премиум класса — не спрашивает. Лишь смотрит как мужчина, не торопясь занимать водительское место, скидывает пиджак и портфель на заднее пассажирское, чтобы после медленно расстегнуть манжеты и аккуратно подогнуть рукава по локоть. Дождевые капли собираются в одинокие кристаллы дорог, скатываются реками по венам крепких предплечий, перебивают всякий свет. Без сомнений — Чон Чонгук влюблён в дождь. Любовь шипит в шальном выдохе и расстёгнутых пуговицах, мимолётном взгляде в небо, блаженно убаюканном в чужих зрачках. Тэхён отдал бы клятву за то, чтобы ангелы возвысили земное имя, но задыхается от чертей, терзающих его грешное сердце. Как перестать видеть в чужих движениях прелесть линий и живые мазки, что так легко рисуются в воображении, обнимают душу и воспламеняются яркой вспышкой в груди? То лёд, то огонь — жаром по щекам и мурашками по шее. Как отмыть уголь очей, кого не поставишь на пьедестал и не напишешь холст собственной кровью, чтобы на веки. И вовек. Никто не поймёт, осквернят недобрым словом — не отмоешься. Тэхён проклят собственным талантом. Он никогда не гнался за обнажением душ, — Демон сам его нашёл и теперь не отпускает. И не знает он его нутра, только тихий образ, что преследует тенью — не откупишься. Тэхён отдал бы все клятвы, которые способен произнести, лишь бы отпустило и не причиняло вреда, но Демон смотрит холодно, садится за руль плавно и вплетает пальцы в кружева волос медленно. Чонгук встряхивает влажные пряди, разнося по салону собранный дождь, а Тэхён от мелких капель только вздрагивает, поражённо отворачиваясь. Настолько отравлен чужим обаянием, что не заметил ни грамма неудобства, и теперь недовольно вытаскивает из-под задницы книгу, которая ясными очертаниями объявила о своём присутствии. «Реальность как ошибка» В. Руднев — Брось назад, — Чонгук заводит мотор, но Тэхён продолжает пялиться на минималистичную обложку чёрного цвета — единственное в этом автомобиле, что может о владельце рассказать. Тэхён жадно всё пространство оглядывает: на зеркале заднего вида не висит пахучек или иной безделушки, на девственно чистой приборной панели — нет наклеек, а в местах под стаканчики — нет мусора. Только под спиной чувствуется мягкая накидка кремового цвета, да и тонкая книжка жжёт ладони, — её приходится убрать, чтобы скулящая тоска на стенки рёбер не осела. — Почему философия? — вопрос звучит внезапно, вырванный из самых недр сознания. Тэхён не хотел спрашивать, — это тоже самое, что спросить почему тебе нравится ванильное мороженое. Оно ведь просто нравится. Это вкусно. Это твоё. — Изучать философию — значит учиться умирать. Чонгук не отнимает внимательного взгляда от дороги, ведёт очень аккуратно и не превышает положенной скорости. Тэхён жуёт губы и немного нервно трёт влажными ладонями колени, чувствуя внутри какое-то странное воодушевление из-за того, что находится с Чоном наедине. Подобное случается уже второй раз с момента их неловкого знакомства, но ощущается немного иначе, словно Тэхён касается чего-то более личного. — Зачем учиться умирать? Смерть в любом случае настигнет каждого. — Он слышал это выражение уже множество раз и знает — данное высказывание намного глубже, чем кажется на первый взгляд. Но что оно может значить лично для Чонгука? Хотелось поддержать разговор, узнать что-то большее о мужчине, пусть и на такую щепетильную, неприглядную тему. Или просто разбавить эту неуютную, душащую тишину. — Ты невнимательно слушаешь меня на парах, — хмыкает Чонгук, пытаясь пристыдить нерадивого студента, но уголок губ всё же снисходительно тянется в бок. Он не должен ожидать от студента художественного факультета, что тот поймет весь материал и хоть как-то углубится в изучение помимо занятий внутри самой академии, всё-таки это не его специализация. — Сократ говорит, что смерть представляет отделение души от тела, а истинному философу не пристало гнаться за телесными наслаждениями. Есть жизнь, есть смерть, есть таинственная связь между ними. Философия пытается постичь жизнь таким образом, чтобы человеку остаться человеком, а не попадать в заложники смерти. Как заложник смерти не может ничего прояснить, поскольку его взор ослеплен либо страхом перед смертью, либо вожделением блаженств иной жизни, что сопровождается ненавистью к этой; в любом случае он угнетен своей смертной сущностью. Философия учит достойному отношению ко всему, в том числе и к смерти. — Свободный человек меньше всего думает о смерти. — Тэхён слишком увлекается лёгкой улыбкой, мелькнувшей на губах преподавателя, — явно довольного, что студент много начитаннее, чем казался изначально. — Спиноза, — кивает Чонгук, мягко входя в поворот. — Мне далеко до мыслителя, но я считаю, что Спиноза не противоречит ни Сократу, ни Платону. Философ — это прежде всего тот, кто вспарывает жизнь, в то же время находясь за гранью всяких рамок и оценок. Он наблюдатель и исследователь, освобождённый от любых мнений извне. Мальчишка слушает внимательно и пытается понять — может именно подобные суждения не стесняют Чона в рамках всеобщих приличий, позволяют ходить на грани дозволенностей? Позволяет себе более свободное общение со своими студентами. Чон Чонгук действительно увлечён философией. Это становится настолько явным, стоит только немного пообщаться с закрытым на вид мужчиной. Тэхён настолько погружается в мысли, что не замечает, как Чон останавливает автомобиль на парковке небольшого торгового центра и глушит мотор. Вечернее солнце встречается с горизонтом и окрашивает небо в розово-жёлтые оттенки; вдалеке всё ещё видны грозовые перины, но до них слишком далеко, чтобы беспокоится о ночных бурях. Тэхён пришёл бы в восторг от небывалого света, что окрашивает салон в радужные полосы и изысканные цвета, но тонет в неожиданно повисшей тишине. — Получается, — Ким прочищает горло, смущаясь того, как мужчина поворачивается к нему полным корпусом и внимательно прислушивается. Выглядит готовым дать все ответы. Раскрыть что-то особое — индивидуальное. — Кто выбирает философию, тот боится не только смерти, но и жизни? Раз наблюдает только со стороны? — В коим-то роде это так, — Чонгук на секунду закусывает нижнюю губу и опускается взглядом к блестящей металлом молнии на куртке студента, ненадолго задумавшись. — Но чаще всего — ради любопытства, им гораздо интересней наблюдать и анализировать, отдаваться пониманию себя в жизни, чем тратить драгоценное время на своё низменное существование или иную рутину. Тэхёну становится слишком жарко. Он дёргает замок, распечатывая крепкие ключицы и взмокшую грудь, — делает это ненамеренно, и хмурую реакцию мужчины не замечает. Чонгук темнеет глазами, но Тэхён находится слишком глубоко в себе, намереваясь раскусить причины преподавателя, — это несомненно льстит Чону, но не раскрывает истины. — Поэтому вы выбрали философию — вы боитесь? — переворачивает все слова и приходит именно к этому выводу, не совсем логичному, но имеющему место быть. — Как ты и сказал — смерть в любом случае настигнет каждого. Все мы чего-то боимся. Однако философию я выбрал, чтобы кое-что понять. — Что именно? Чонгук снисходительно улыбается, заранее не рассчитывая на правильное истолкование своих слов. Он к этому никогда и не стремился — быть кем-то понятым. Никто не преподаёт для того, чтобы человек осознал каждую истину философии, — несметных истин слишком много, но каждый преподаёт для того, чтобы научить студента задумываться и мыслить. Найти что-то глубокое там, где раньше казалось пустым. — Вероятно, мне стоит объясниться на твоём же языке, — вдруг произносит Чонгук, — ты раскрываешь, хочешь увидеть душу человека, чтобы изобразить её на холсте — показать художественным образом, чтобы почувствовать и углубить естественное впечатление. Я же раскрываю душу, чтобы понять того, кто чувствует, — открывается мужчина, встречая в светлых глазах ожидаемую растерянность, и добивает: — Я выбрал философию, чтобы понять тебя. Тэхён сглатывает слишком громко, пусть и понимает, что сказанное было только ради большего истолкования. Застывает на отливающих каштаном глазах, словно хочет заглянуть ещё глубже, зайти туда, куда не позволено, ведь человек оказывается куда интереснее, куда более пронзительнее, чем Тэхён мог когда-либо изобразить. Тэхён слишком драматизирует. Слишком многое возводит в абсолют, но ничего не может с собой поделать, когда чувствует небывало дрожащий стук в груди. Практически непереносимый. Ему нужно это сделать. Наделить Демона душой. Это станет его лучшей коллекцией. — Мне нужно кое-куда забежать, — Чонгук отстёгивает ремень безопасности и дёргает подбородком в сторону зеркального здания, что на глазах превращается в филиал рая на Земле, отражая в стёклах все прекрасные тона небесного свода. — Я очень быстро, посидишь? Вялый кивок отдаёт согласие, и Тэхён провожает алую спину, находясь в душевной прострации, которая нанизывает его на вдохновение, словно он окунается во что-то новое и невероятно будурожащащее. Тэхён и раньше ощущал, что зацепивший человек может привести его к оживающей идее, но подобно поразительное, сбивающее с ног чувство — никогда. Никогда его руки не подрагивали от того, что сама идея — невероятная концепция, прошедшая через чужую душу — может устроить в его организме настоящий апокалипсис. Разлепить иссохшие вены и заставить дышать заново. Тэхён хочет продлить родившееся ощущение намного дольше — равное тому, как боится дать этому ощущению волю. Зарывшись пальцами в растрёпанные пряди, он вдыхает утончённый воздух, наполненный нотами бергамота и цитрусовых. Парфюм у преподавателя очень лёгкий, но видимо постоянный, раз так впитался в это маленькое, но личное пространство. Очень сложно успокоится, когда безумие подбирается настолько близко. Мужчина возвращается быстрее, чем Ким успевает перевести дух, — шуршит картонным пакетом с маркой популярной винотеки, в нём стучит стекло, но Чонгук старается аккуратно устроить его на заднем сиденье и укутать пиджаком. Тогда-то и приходит странное сообщение от друга. Чим-хён-a ~ ♡: ну где вы там? Тэхён не помнит, чтобы они о чём-то договаривались или назначали встречу. «Вы?» Насупившись, быстро кликает по виртуальной клавиатуре: Не понял?.. Ответ не приходит быстро, а пока Тэхён растерянно пялится в телефон, Чонгук успешно выруливает из торговых рядов в соседствующий частный сектор, не возвращаясь обратно на шоссе; и только сейчас вызывает в мальчишке проснувшееся подозрение, понимание, что они находятся не просто на другом адресе, но и вовсе в другом районе. Слишком далеко от его дома. Новенькие европейские коттеджи и таунхаусы — один за одним, без заборов, но с ухоженными газонами и геометрическими клумбами. Чонгук легко преодолевает крутой подъём перед одним из них, останавливается за крытым гаражом с автоматическими воротами, внутрь не заезжает. Современная, навороченная и охраняемая территория сильно отличается от старого района, где проживает Тэхён. Стильный коттедж с террасой и стеклянной мансардой так и пахнет новизной, юностью, — в отличии от семейного особняка Кимов в стиле барокко, который имеет в соседях только неухоженный парк и, не вписывающиеся в обстановку, ветхие офисные здания неподалёку. — Чёрт побери, ты куда меня привёз? — выпаливает Тэхён прежде чем успевает подумать, прижимаясь носом к холодному стеклу и рассматривая окружение. И испуганно оборачивается, вписываясь в оглушающие смешинки в чужих глазах. Чонгук не улыбается, но чертята где-то на глубине определённо смеются. — Ой, — начинает оправдываться за свой неформальный тон, заливаясь краской щеками, но Чон упрямо качает головой в попытке успокоить. — Извините, сонсенним. — Это мой дом. Салон автомобиля заполняет вибрация и Lacrimosa Моцарта. Тэхён слишком выбит из колеи, испуган и потерян в чёрных глубинах, он зависает на чужих глазах, не в силах отвести взгляд, но когда удосуживается взять трубку, то голос Чимина слышно так громко, словно включилась громкая связь: — Вы что, решили заранее изучить позы для натуры? — на заднем фоне сбивчивый шум голосов и музыка, однако все слова прекрасно разлетаются по пространству салона и доходят до ушей Чонгука. — Почему так долго? Воздух застревает где-то в лёгких, Ким размыкает в неверии губы, когда мужчина наклоняется ближе и, не отслеживая собственные движения руками, освобождает мальчишку от стягивающего грудь ремня. И тихо выходит на улицу, оставляя разговор двух друзей приватным. — Намджун-хён и Юнги уже разложили дженгу, игра началась без вас, а это, между прочим, очень весело, — хихикает Чимин, а фоновая музыка сменяется гулом ветра. Тэхён не имеет понятия кто такой Намджун-хён и кто Юнги, почему Чимин ведёт себя, будто они ждали это событие грёбаную вечность. Он не имеет понятия почему злится только на лучшего друга, смотря на то, как Чон вынимает из машины свои вещи и накидывает на плечи приталенный пиджак. Когда это именно Чон не поставил его в известность — куда именно они направляются. Считай — обманул. Считай, невероятно умело увлёк разговорами. Нажал на слабые места. Затуманил взор. — Эй, Тэ! — Чимин, наполовину свесившись с крошечного стеклянного балкончика на втором этаже, яростно машет руками для привлечения внимания. На окнах в кроссовере есть лёгкая тонировка, поэтому вряд ли за ней видно самого Тэхёна. Но Чимин машет. И у Чимина мягкая, понимающая улыбка, когда он говорит: — Только не сердись. Заходи и мы поговорим, идёт?

◊ ◊ ◊

Я понимаю, что застыл только тогда, когда до ушей доносится звук уведомления. Медленно моргаю. Пространство впереди на мгновение озаряется белым искусственным светом и снова гаснет вместе с экраном. Я и не заметил, когда успело стемнеть, а в студию проник сумеречный сизый свет. Единственное, что хочется — это отключить способность мыслить. Вспоминать. Спешить, чтобы проверить звякнувшее устройство тоже незачем. Никто не напишет. Ничего срочного. Ответить очередной озабоченной мамаше избалованного деньгами ребёнка можно позже, остальное и вовсе опускается по шкале важности к нулю. В руке так и остаётся чуть смятый лист формата А3 с неуклюжим натюрмортом и неправильно подобранными светотенями: свет — тёплый, тени — холодные. В жизни — всё в корне наоборот. Второй рукой упираюсь о верхушку деревянного мольберта, — он настолько хлипкий, что ещё немного моего веса и мы оба обрушились бы на пол. Дерево светлое, как и паркет; как и все остальные четырнадцать мольбертов в студии. Цвет стола, на котором лежит телефон, тоже светлый, но всё омрачается испортившейся погодой за арочными окнами и особенным восприятием. Вся мебель заляпана детским смехом и разноцветной гуашью, однако последняя на сегодня группа давно разбрелась по домам, а в ушах всё равно стоит зудящий шум и раздражение от благодарностей светских дам, что верят в талант юных художников. Некоторые из них, может, действительно талантливы. Но ни одному из них я бы не пожелал свою судьбу. Или стать тем, кто разочаруется в себе, а с каждым днём внутри всё больше будет чувствовать разрастающееся омерзение к твёрдо принятым решениям. Например, снова взять в руки кисть, пусть лишь только для того, чтобы научить основам других. Или охотиться за призраками прошлого в попытках излечить собственную душу. Тяжело вздохнув, я расправляю смявшиеся уголки листа и отправляю его к остальным в стопку, что едва умещаются на переполненном стеллаже. Наверное, нужно заканчивать с уборкой. И жалостью к себе, ведь ничего хорошего она никогда не приносила. Хотя бы на сегодня. В моей жизни без того слишком много драмы. Напоследок оглядевшись, я прихожу к заключению, что оставшиеся дела потерпят до завтра. Забрав с ящика личные вещи, проверяю сигнализацию и выхожу на улицу, чтобы опустить рольставни на стеклянные двери, но воля случая заставляет меня уткнуться в телефон и озадаченно замереть. На нераскрытом уведомлении высвечивается только приветствие, но диалоги с Чимином у нас уже давно происходят только по праздникам и не несут в себе длительности. Так и не разблокировав экран и не прочитав сообщение, я поднимаю хмурый взгляд, упираясь в чужую одинокую спину. Человек словно собирался уходить, но в последний момент его привлёк шум открывшейся двери и он остановился. Вокруг лишь оглушительная тишина и закрытые винтажные магазинчики с посудной утварью. Лица мужчины не разглядеть — только блестящая кожа чёрной куртки, поднятый воротник и часть тонкой шапки, но мои глазницы прошибает мгновенным узнаванием, переворачивает все органы и сжимает тисками горло. Абсолютно каждая часть тела знает как должна реагировать ещё раньше, чем я это вполне осознаю. Моё узнавание прячется в развороте плеч и тихом выдохе. А эта спина даже не Чимина, — просто не может быть им, ведь он уже как полтора года живёт в Японии со своей молодой женой. — Что ты… — здесь делаешь? хочется произнести мне, но я спотыкаюсь в собственном дыхании. Чонгук оборачивается медленно, однако хватает одного единственного взгляда, одного взмаха чёрных ресниц, чтобы удивить его собственным. Потрясённым. Полным ужаса на дне зрачков. Он ловит этот страх стойко, но лишь от незнания, что именно поражает мои лёгкие. Я просто хочу выжить, родной. А не рычать, не рвать себе грудную клетку, в желании протянуть руки к тому, кто мне больше не принадлежит. Прошла почти неделя с того момента, как я сбежал из квартиры Чонгука, будто ошпаренный. В край искалеченный. Будто безумец, замеченный за гнусным преступлением. Разомкнул пальцы и увидел красные отметины на тонких линиях скул, к которым невыносимо хотелось прижаться губами, а не до боли сжимать кожу и пугать своей неистовостью. Я и представить не мог, что после всего, что между нами произошло — ты мог посвятить себя Намджуну. Как и не мог представить, что Чонгук решится вырвать из меня душу и сохранить её у себя под крылом. Я и слова не смог вымолвить про картину. Начать слишком необходимый для нас разговор. Зато Намджун смог догнать меня на улице, желая подвести до дома (какое благородство) и растолковать мне простые истины. Однако получил не только разбитый нос, но и понимание того, что мальчишка с изящными пальцами вырос. Где-то глубоко в себе я осознавал свою благодарность за его заботу о Чонгуке, уверен он всегда это делал искренне. Я никогда не мог ненавидеть Намджуна полноценно, но слушать о том, что мой человек теперь полностью принадлежит ему — я напросто неспособен. Как ты улыбаешься ему, принимая из рук утренний кофе; как его губы прижимаются к тебе и ведут по шее, нежно целуя, либо же наоборот кусая, вырывая те самые задушенные вздохи, которые я никогда не смогу забыть; как его широкая ладонь скользит по твоему телу и давит на острые позвонки, а ты в ответ шепчешь… Мне нестерпимо от того, что у тебя есть для него ответ. Намного хуже тех мыслей, что лучше бы нашей случайной встречи и вовсе не случалось. Лучше испачкаться в крови, чем бы этот мудак произнёс ещё хоть слово. Чонгук сдвигает брови и делает один уверенный шаг ко мне. Сегодня он выглядит немного иначе, что-то в его тёмном образе читается из прошлого, но вот волосы, — концы всё ещё цветные, только теперь отливают бордовым оттенком, струятся по бокам от лица и лезут в глаза. Примятые несуразной подростковой шапкой. Прошла всего неделя, а ты выглядишь ещё более иллюзорным. — Привет, я… — голос стройный, катится ко мне под ноги взрывчаткой. Такое простое, обыкновенное привет, приправленное прямым взглядом. — Ты забыл свои вещи. Только теперь я замечаю в руках Чонгука картонный пакет, ручку которого он мнёт обеими руками и вызывает во мне ещё большую растерянность. Со всех ног бежал от Чонгука, что совсем забыл о своём грязном костюме, а теперь он здесь, прямо напротив школы для моей своры спиногрызов, — настигает. Ужасает сходящее с ума сердце. — Ты собирался уходить? Голос может и плавный, но отчего же ты так волнуешься? Будто я заставил остановиться. Застал врасплох. Оглушил своим присутствием. Я не намеревался сгущать краски, но и выдумывать не собираюсь. Если он и хотел войти в студию, то в итоге — не решился. — Как ты узнал об этом месте? — спрашиваю, когда тишина затягивается. Чонгук тоже отказывается отвечать, сжимая губы в тонкую линию и бросая взгляд поверх моих напряжённых плечей. Позади дверь в личный ад и слишком оранжевые грунтовые фонари. Искрящийся свет огибает чужое тело, подсвечивает кончики ресниц — слишком красиво и уничтожающе для моего нестабильного состояния. Слишком отрезвляет отвращением и осознанием, что больше не хочется браться за кисть, оживляя каждую линию и скользящую эмоцию. Погибать. Отрезвляет осознанием, что я не хочу ничего возвращать. Я просто хочу исчезнуть. — Пустишь? — Чонгук снова окидывает меня взглядом, более стойким и намеренным. От этого во мне что-то прогибается, давит на неустойчивые стены, вызывая настоящий обвал сгнивших досок из мыслей защищаться. Сколько не сглатывай, больше невозможно избавиться от комка в горле. И понимания, что этот Чонгук — всё тот же. Разрушающий меня падший.