Завтра наше время закончится

      Старуха смотрела в костёр и говорила. Неспешно, размеренно, плавно — будто вязала из слов сложный узор. Блики огня плясали на испещренном морщинами лице, отражались в янтарных, не по-старчески ярких глазах и играли тенями. Казалось, что лохмотья, в которые старуха зябко куталась, не лохмотья вовсе, а черные вороньи крылья.       Никто не просил об очередной сказке — люди, которых собрал чахлый костер, устали, замёрзли и… Потускнели. Некоторые из них вяло ковырялись в жидкой серой похлебке, некоторые — бездумно пялились в пустоту. Они пришли сюда по привычке, и вряд ли вообще слушали старуху. Но старухе было наплевать. Она говорила.       …Кайла не лучше их всех. Раньше… Раньше рассказ, как и сама старуха, несомненно, ее бы заинтересовали. Она обязательно бы задала кучу вопросов, по делу и нет, и записала бы эту историю.       Бумага — не слишком чистая, но все же пригодная для письма, — и обгрызенный карандаш лежали рядом. Кайла даже не взглянула в их сторону. Все это ей больше незачем.       Ожог на запястье ещё не зажил до конца, и кожа в том месте, где краснели три позорные руны, натянулась и болела, но Кайла этого почти не чувствовала.       — …Несутся над разноцветным городом всадники. Трубят рога, воют тонконогие гончие, грохочут по темным тяжёлым тучам копыта, и люди внизу невольно ускоряют шаг, сильнее кутаются в плащи и куртки. Они не слышат ничего: мелодия ветра умело прячет за собою все звуки.       Только сердца их все равно сжимаются от неясной тревоги и тоски.       Позабыли они про Великую Охоту. Не страшатся больше призрачных клинков, не передают друг другу глухим шепотом имя Короля Всадников.       Не помнят клятв.       Не боятся тьмы.       И считают, будто не существует больше никаких запретов.       За треском костра и шелестом сухих листьев, метавшихся среди редких деревьев, голос старухи был едва слышен.       Кайла потерла запястье и бережно расправила обгоревший по краям лист — все, что осталось от её прежней жизни. От нее самой осталось не больше.       — ...Те, кто сейчас пируют за высокими стенами родовых замков, убили Честь, предали Справедливость и растерзали Милосердие, — голос старухи зазвучал твёрже, и языки костра взметнулись, выпустив рой искр. — Они притворяются благородными, но толкуют законы так, как им хочется. Они думают, будто теперь ничто не властно над ними       По израненным пальцам пробежала дрожь, и Кайла крепче сжал обгоревший лист.       Опасные слова.       Кто-то отодвинулся подальше, растворяясь в тенях там, где свет костра был не в силах разогнать тьму. Кто-то вскинул голову и ненадолго вспыхнул всеми красками радуги, но большинство по-прежнему сидели неподвижно и бездумно смотрели в пустоту.       — ...Эхо разорванных клятв прокатилось по миру, достигло Хладного Чертога и пробудило ото сна Великую Охоту. Остры их призрачные клинки, быстры кони, сильны гончие псы.       И не знает жалости Король Всадников. Мертво его сердце и холоден разум. Готов он свершить Месть за любого, кто предложит по-настоящему высокую цену.       Костер снова выстрелил снопом искр, и Кайле показалось, будто из сизого дыма соткалась на мгновение крупная рогатая фигура.       Налетевший порыв ветра разметал дым и едва не вырвал из рук обгоревший лист.       Кайла вздрогнула и судорожно прижала рисунок к груди.       Глупо, наверное, так дорожить каким-то клочком бумаги. Лайал бы точно не упустил момента, чтобы незло подшутить.       — …Несутся над пёстрым городом всадники. Трубят в рога, подзадоривают гончих псов, грохочут копытами по свинцовым тучам. И спешат ответить на зов Мести.       Кайла скользнула взглядом по тонким угольным линиям. Лайал хитро улыбался ей, сидя на спине здоровой каменной рыбины. Помнится, у нее очень долго не получалось перенести эту улыбку на рисунок.       …В тот день они попали под ливень. Вымокли насквозь, с одежды капало, в сапогах булькало — ещё чуть-чуть, и завелись бы лягушки. Только сумка одна и осталась сухой, и лишь потому, что сделана была из заговорённой кожи.       В дождь Кайле всегда становилось тоскливо, да и день тот не задался, по правде говоря. Ей снова отказали в обучении: для людей её ранга мест всегда не хватало. К тому же, старый учёный, который принимал прошения, намекнул, что женщинам естественные науки ни к чему, их долг — детей воспитывать.       Лайалу тоже отказали: первым подмастерьем кузнец взял их общего приятеля. Соображал он медленно и был не слишком умел, зато на пару рангов опережал Лайала по статусу, и семья его готова была платить за обучение больше трёх серебряных корон в неделю.       Теперь имя Лайала мэр их городка мог добавить в рекрутский жребий…       Но Лайала это будто не волновало. Весь день он беспечно шутил, рассказывал байки о работе в кузнице и улыбался. Да так, что в конце концов Кайле захотелось нарисовать его — аж пальцы зазудели.       …А теперь его больше нет.       Старуха давно умолкла. Костёр ещё слабо тлел, но те, кого он собрал, уже разбрелись по своим норам. И Кайле бы надо, ночью опасно оставаться на улице. Она бережно сложила рисунок, потерла сухие глаза и поднялась на ноги.       Шагнула к костру.       Сделала глубокий вдох.       И бросила рисунок на тлеющие угли. Он занялся почти сразу, чернота расползалась от обугленных краев к середине.       Пока рисунок превращался в пепел, глаза оставались сухими.       Когда Кайла наконец подняла взгляд от огня, он уже был тут, на границе света и тени. Он смотрел на неё, чуть склонив голову на бок, словно испытывал отстраненное любопытство.       Кайла шагнула вперёд. И сказала Слово.       В прорезях рогатого шлема сверкнули алым глаза.