Я всё ещё вижу тебя краем глаза

      Сны Вертин всегда были одинаковыми. Ночь за ночью после того, как она закроет глаза, ей снится пустая улица. Капли дождя взмывают вверх с асфальта, её ботинки промокают от лужиц под её ногами, пока она просто смотрит, как «Шторм» продолжается. Нет ни единого человека вокруг, ни единого здания, — ничего, что свидетельствовало бы о наличии жизни. Виднеется только уличный фонарь с мерцающей лампочкой, будто бы ничуть не озабоченный «Штормом». Так же, как и она.       Иногда она видит старых друзей вдалеке, их лица всегда размыты за пеленой дождя; всё, что она может делать — это смотреть, как они исчезают, оставляя лишь свои имена на её скованных устах.       Однако в последнее время её сны изменились.       Теперь вместо тусклой дождливой улицы ей снится пышный зелёный сад, апельсиновые деревья и лёгкий ветерок, колеблющий её волосы и одежду. Запах цитруса проникает в ноздри, словно он настоящий, словно Вертин действительно была здесь, стоя посреди апельсинового сада напротив неё.       Напротив Шнайдер, которая искренне улыбается, таща Вертин за собой собирать апельсины. Напротив Шнайдер, которая мягко смеётся, пока они делят единственный плод друг с другом, сладкий вкус которого липнет к языку и мостится между зубами. — Давайте повторим это завтра, мой лорд, — каждый раз говорит Шнайдер. — Давай, — Вертин лишь улыбается в ответ.       Она просыпается ото сна, пахнущего цитрусом.       В её чемодане есть стойка для пальто, обвешанная одеждами её исчезнувших друзей — последнее, что осталось от них. Сотеби полюбилась стойка, когда Вертин позволила ей повесить на ней пиджак и галстук мистера Карсона. Иногда она обнаруживала, что пиджак пропал, и каждый раз находила Сотеби спящей с ним в обнимку.       Плащ Шнайдер тоже висел там. Поздними ночами, после пробуждения от снов про фруктовые сады и глаза рубинового цвета, Вертин всегда обнаруживала себя держащейся за плащ.       Он пахнет петрикором. Запах напоминает Вертин о мягких губах Шнайдер, прижатых к её собственным, напоминает о кратком поцелуе, разделённым под чёрным зонтом среди падающих капель дождя. Она всё ещё помнит вкус её губ.       Каждую ночь Вертин прижимает плащ к своим губам и глубоко вдыхает, позволяя запаху петрикора с нотками апельсинов и крови избавить её от напряжения в плечах и жжения в глазах.       Каждую ночь она оставляет на плаще поцелуй длиной в два удара её сердца, прежде чем уснуть снова.       Несмотря на то, что знают о ней другие, Вертин провела почти всю свою жизнь в скорби. Такова цена титула Хранительницы времени — смотреть, как твоих друзей одного за одним поглощает «Шторм». Поэтому она всегда медлит, позволяя себе вобрать как можно больше воспоминаний о них. Поэтому она часто обнаруживает себя просто изучающей каждую черту в лицах её друзей до тех пор, пока она не сможет нарисовать каждого из них с закрытыми глазами.       Но у неё никогда не было возможности так же хорошо рассмотреть Шнайдер.       Невзирая на сны о ней каждую ночь, в подсознании Вертин всегда есть страх. Страх, что однажды она не вспомнит Шнайдер так же ясно и чётко, как во снах; страх, что однажды она забудет цвет её глаз, забудет, как пряди волос обрамляли её лицо, и день за днём время ослабит её воспоминания до тех пор, пока её наброски перестанут быть похожими на прошлые.       Время — вещь непостоянная. Вертин никогда не сможет вспомнить её старых друзей так же отчётливо, как на фотографии. Она забывает голос её друга, который вешал спортивную одежду на его стену, она не помнит лицо подруги, с которой они проводили вечера в кафе, пахнущим молотыми кофейными зёрнами и французской выпечкой. Она часто смотрит на фотографии, развешанные на её стене, и нежится в размытых воспоминаниях.       Она хотела бы, чтобы у неё осталась фотография Шнайдер.       Иногда Вертин делает её наброски в качестве напоминания. Даже сейчас она не совсем уверена, что рисует её правильно. И знает, что однажды она уже не сможет изображать её так же, как она делает это сейчас.       Не важно, как звучит её титул — она никогда не сможет остановить эрозию времени. Как Хранительница времени она знает принципы работы оного лучше, чем кто-либо другой. Поэтому она наслаждается меланхолией, и, если бы ей нравился запах, она бы утопилась в дыме сигарет. Время лишь забирает, забирает, забирает до тех пор, пока она не забудет всё.       Время заставит её забыть, как уголки губ Шнайдер приподнимались в улыбке, заставит её забыть эти блестящие от слёз рубиновые глаза.       Однажды эти сны про апельсиновые сады растворятся в неизвестности, а запах петрикора выветрится с плаща, покорно висящего на стойке. Однажды она перестанет просыпаться от запаха цитруса и больше не сможет вспомнить, как вились волосы Шнайдер.       Однажды она забудет тёплые губы, прижатые к её собственным.