Двести лет спустя

Рамлоу хлопает Стива по плечу, привлекая внимание, стоит сбоку, смотрит в сторону, как будто его и нет здесь, как будто ему не хочется здесь быть, но он чувствует, что должен. - Роджерс, - едва слышно, хрипло говорит он. Стив не знает, что их связывает. Чуть больше, чем коллеги, чуть меньше, чем друзья, они привыкли работать друг с другом и знают кое-какое дерьмо о жизни, но даже не дошли еще до стадии, когда люди обращаются друг к другу по имени. Лицо Рамлоу исчерчено застарелыми шрамами после давнего эпизода, когда на станции взорвался баллон с кислородом и он потерял своего второго - Стив знает, потому что именно Рамлоу он рассказал, что его связывало двести лет назад с сержантом Джеймсом Барнсом. Рамлоу сплюнул тогда, и Стив ждал едва сдерживаемого отвращения, но Рамлоу удивил его, признавшись: - Мой... Джек. Из-за меня тогда... Я вот, - он нервным жестом показал на свое лицо. - А он не выжил. Так у Стива в этом кромешно чужом мире появился... Кто-то. Человек, который знал, какие кошмары мучают его по ночам. Тот разговор не сблизил их, но породил некоторое понимание между двумя искореженными душами. Рамлоу протягивает ему что-то в крепко сжатом кулаке. - У тебя отпуск по графику. Не спорь! У нас не война, как в сороковые. Поедешь в одно местечко, там... Помогут. Мне помогли. Когда Джек... Тебе тоже помогут. Но это незаконно, слышишь? Никому не рассказывай, это важно. Он смотрит горящими желтыми глазами из-под насупленных бровей. Он знает - едва ли не единственный - что правила и законы для Стива - пустой звук, он не встанет в патриотическую позу, потрясая кулаком, как от него ждут многие. Почти все. Может быть, не Морган. Ее внуки - да, но отец Морган - сын Говарда, господи, Говард, мне тридцать, и твоему правнуку тоже, как это в голове уместить?! Сын Говарда не любил Стива, он не знает, по какой причине, но и Морган из-за этого не замирает в благоговейном трепете рядом со Стивом, и это приятно. Он меньше чувствует себя вещью. Памятником на пьедестале. Надгробием. Рамлоу продолжает смотреть на него, и Стив кивает, соглашаясь - и не рассказывать, и поехать. Командир ударного отряда не будет себя так вести на пустом месте. - Это хотя бы на Земле? - с подобием усмешки спрашивает Стив. Ему тяжело улыбаться по-настоящему. Ему тридцать, а все, кого он знал, давно умерли, и кости их истлели. Только Старки у него и остались - и спасибо, и их предостаточно, у Говарда был только один сын, а его дочь не ограничивала себя ни в чем - внуки и правнуки множились в геометрической прогрессии, или ему так казалось - на последнем семейном вечере, куда Стив приезжал со смешанными чувствами, людей было столько, что даже со своей фотографической памятью он в них путается. Но с ними лучше, чем в одиночестве. Иногда, с самыми маленькими, он даже улыбается как раньше. Рамлоу дергает головой, то ли нервное, то ли в виде ответа. В раздевалку с шумом заваливается человек шесть из их отряда, и он просто снова хлопает Стива по плечу и уходит. У Сэма Уилсона темная как у всех марсиан кожа и золотые глаза. Не как у Рамлоу, тот глазами живёт, передавая ими все свои эмоции. Просто золотые, несколько пугающие, но это из-за особенностей жизни на красной планете. Еще у Сэма Уилсона мягкая, располагающая к себе улыбка профессионального психотерапевта, что немного раздражает - Стив привык к кривому, но искреннему оскалу Рамлоу, который не поленился и в рабочий день лично привез его на космодром, словно желая убедиться, что Стив не избавился от карты памяти с билетами, контактами, бронью транспорта и очень странной - брошюрой? Статьей? Книгой сказок? Стив еще не знает, как к этому относится. Но вот он здесь - руками Рамлоу засунутый в шаттл, поднятый на орбиту, пересаженный в корабль, усыпленный и через неделю разбуженный на орбите Фобоса. И первым, кого он видит, перейдя на станцию, с которой через шесть часов должен отправиться на Марс - широко и радостно улыбающийся ему Сэм Уилсон. Стив готов поклясться, что паранойей его заразил Рамлоу - ведь они никому не говорили, куда Стив отправляется в вынужденный отпуск. А Сэм уже здесь. Уже встречает его, как будто не общались они неделю назад и не договаривались увидеться еще через неделю в центральном парке, куда Стив приходил поностальгировать и где с Сэмом познакомился за пару месяцев до этого, во время прогулки. Сэм выглядел необычно, привлекал внимание, искренне удивлялся окружавшему его миру, но заметнее всего было его желание сойтись со Стивом поближе, углубить случайное знакомство - он говорил, что попал на Землю впервые, что срок его службы продлится два года, что ему ужасно интересно, откуда родом были его предки. Казалось, он ничего не слышал про Стива, про Капитана Америку, задавал обычные вопросы про еду и интересные места, в которых Стив сам не разбирался, все время его куда-то звал посидеть и поговорить, чем невероятно бесил Рамлоу - тот не любил марсиан всех скопом, знал, что не прав, но продолжал их не любить. Не ненавидел, но руки не подавал. Всего десять лет назад шла кровопролитная война, где Рамлоу потерял своего Джека, Стив этого уже не застал - космические войны, только представить такое в начале двадцатого века! Баки бы с ума сошел от восторга. От беспокойства тоже, прекрасно зная, что Стив ринулся бы в самый разгар, но и сам не отставал бы - Стив уверен. А теперь у них мир, и дипломатические связи между Землей и колониями, на Марсе отдельно, на спутниках Юпитера и Плутона - отдельно. Морган говорила, есть несколько крупных станций в поясе астероидов, но больше автоматических, добывающих какие-то полезные ископаемые. Сама она участвовала в основании колоний именно на Марсе - самых первых. Странно, что Луна никого не заинтересовала, она казалась Стиву очевидным выбором. Сэм тянет к нему руку и сжимает плечо - мягко и осторожно, совсем не как Рамлоу. И, может быть, хватит уже сравнивать его с Рамлоу? Но тот был одним из немногих людей, по кому Стив измерял адекватность окружающих - хотя наверное и не стоило, всё-таки Рамлоу не был гражданским. У него явно были проблемы и с психикой, и с законом - но и у Стива они были, потому еще и сошлись они так. Стив тянет губы в улыбке, не спрашивая, ждет - какая будет легенда. Пусть Рамлоу и параноик, но присутствие Сэма здесь абсолютно не объяснимо с точки уже выданной им Стиву информации. Тот привычно чешет языком, взахлеб рассказывает, что дома случилась какая-то беда, у сестры что-то произошло, племянники как-то замешаны, бабушка, тетка кузена деверя, и на работе пошли ему навстречу, устав, наверное, разбираться, в семейных перипетиях, дали отпуск - а Стив слышит ложь за каждым словом, смотрит в золотые глаза и не верит им абсолютно. В них мерцают марсианские пески - совсем как в хрониках, которые он смотрел, без остановки поглощая исторические фильмы после пробуждения. Войны, эпидемии, технический прогресс, рывки в науке и откаты, освоение космоса и абсолютно средневековые нравы. Он был бы в ужасе, если бы все это не было таким человечным, таким присущим людям, что было бы странно, если бы за время его ледяного сна мир вдруг наполнился заботой об окружающих, равенством и братством. Если бы не выход в космос, если бы не строительство космодрома в Арктике - так бы и дрейфовать в самолете подо льдами, если бы не современная медицина - так бы ему и не проснуться. Иногда он жалел. Что разбудили. Часто жалел. Иногда он не жалел - когда узнавал, что может полететь на Марс. Что человеку могут пришить - или даже вырастить - новую конечность. После того, как ее оторвет взрывом или перекусит жвалами какой-нибудь неведомой космической твари, но это детали. Вся наука всегда изначально работает на военных. А потом становится доступной всем. А Стив военный. Не особенно уникальный, потому что теперь многие улучшены как он, некоторые модифицированны с помощью механизмов - киборгизированы, Морган говорит. Так что если не получится пришить или отрастить руку, ее можно заменить механической. С фонариком. И огнеметом. У Кейбла что-то похожее. Стив не присматривался, он считает это невежливым. И вот он здесь - смотрит в иллюминаторы на Марс, куда попадет всего через несколько часов. Сэм зовет его в гости, настойчиво, навязчиво, но Стив отказывается, говорит, что его ждут, что у него заказан - номер? дом? купол? Кто-то его ждет. Рамлоу договорился с кем-то, кто его ждет. И Сэм теряет на мгновение свою вечную улыбку, и Стиву кажется, что он злится, или просто огорчен, кто его знает, у него чужое лицо, чужая мимика, и Стив вовсе не хочет его обижать, им было неплохо встречаться в парке, и ходить по местам, в которых ни один из них не был, и пробовать незнакомую обоим еду. Но здесь Сэма не должно быть. Рамлоу совершенно неожиданно отправил Стива сюда, и велел никому не говорить, и у них обоих одинаковая паранойя. Но еще у Стива словно просыпается внутри любопытство, он ведь - простой парень из Бруклина, из начала двадцатого века - вот-вот ступит на поверхность целого Марса!! Разве с этим могут сравниться переживания о чувствах почти незнакомого ему, не особо даже симпатичного человека?! Стив с нетерпением ждет шаттла, и он не знает, Рамлоу ли расстарался, или Морган, или их отряду такая роскошь полагается по умолчанию, но он видит, как у Сэма дергается уголок рта, когда тот понимает, что за Стивом прилетел частный шаттл, на одного пассажира - никаких попутчиков, и Стив радуется, и он искренне обещает Сэму связаться, когда разберется с делом - он так и сказал, с делом, не признался, что в отпуске, хотя Сэм и не спрашивал, словно уже знал - откуда он знал?.. Не важно, все не важно, у Стива покалывает пальцы от трепета. Он садится в шаттл, с нетерпением ждет, когда сработают все полагающиеся системы безопасности, и его удивляет и даже радует, когда в шаттле вдруг заговаривает Уинфред - знакомый с пробуждения голос искусственного интеллекта Морган - привычный и ставший родным. Стив подозревает, что созданный специально для него, потому что с мягким ирландским акцентом, который на Земле можно услышать только в записях. Он летит на Марс. Он уже неделю летел на Марс, но все это не считалось, он же спал в пути, а теперь Марс - вот он, сейчас, раскинулся перед ним, и невероятные технологии Старк Индастриз делают его полет сказочно мягким, без тряски и перегрузок, и он может без помех наблюдать за разворачивающимися под ним просторами. Внизу, далеко - час неторопливого спуска - раскинулся один из центральных припортовых городов, сверкающий огнями куполов. Стив знает, что на Марсе есть атмосфера, и местные - родившиеся на планете - предпочитают жить на открытых пространствах, избегая искусственно насыщенных кислородом городов. Здесь мало воды, она сосредоточена у полюсов, слабое магнитное поле, высокий уровень радиации. Смертельно опасное место для жителей его века. Но вполне подходящее для людей века двадцать второго. Его шаттл делает вираж и устремляется к темной линии гор на горизонте, уходя от города. Стив не знает ни названия места, ни примерного направления, ни того, в открытом или закрытом месте его высадят. Ему нет до этого дела. Он в восхищении рассматривает звезды над вырастающим впереди хребтом. Мириады звезд, почти невидимых с Земли. Уинфред предлагает подсветить для него названия созвездий, и минут пятнадцать Стив крутит головой, изучая темное небо. Он чувствует себя мальчишкой, лежащим на деревянном причале и глядящим в ночное бруклинское небо. Ему кажется - стоит протянуть руку - и ладонь ухватит руку Баки. Он поворачивает голову, замечтавшись, но справа светится приборная панель, и он чувствует, как к горлу подступает ком. Баки уже так давно нет на свете, ни один из них не дожил бы до этой красоты. Может быть, Стив бы протянул лет сто в бесконечной войне, но Баки, его обычный, живой, по-человечески хрупкий Баки - он бы наверняка дожил до первого выхода человека в космос, до первого полета на Луну, может быть, дряхлым стариком застал бы первый полет на Марс... У Стива по лицу текут слезы. Он бы отдал всё за возможность просто лежать на полусгнивших досках и смотреть в небо Бруклина, лишь бы можно было протянуть руку и почувствовать, как Баки сжимает его ладонь. Уинфред, заметив его состояние, отключает карту созвездий и выводит маршрут. Им осталось лететь всего тринадцать минут, и Стив смотрит вперед. На экране разворачиваются указания - шаттл высадит его у начала дороги в небольшое ущелье, и ему нужно будет надеть легкий скафандр - смешное слово надеть. Корабль точно принадлежит Морган - и значит, он просто вложит руку в нишу с наноботами, которые за полминуты укроют его защитной оболочкой, не боящейся ни радиации, ни низкого уровня кислорода, ни холода. Стив послушно следует указаниям. Уинфред остается с ним и в скафандре - даже когда он спускается по трапу и делает первые шаги по темнеющему Марсу. Если бы не звезды - хотя он не смог бы сказать, как выглядят звезды на Земле. Если бы не отсутствие деревьев - вот, он понял, чего ему не хватает. Он идет среди голых скал, дорогу впереди освещает фонарь его скафандра, а шаттл за спиной превратился в темную массу, слившись с камнями. Защитный режим, сообщила ему Уинфред, и он только кивнул. Он идет недолго, минут пять, может быть, семь, и Уинфред не разговаривает с ним все это время, включается, только когда он доходит до развилки, и направляет его влево. Дорога вправо уходит куда-то вверх, на скалы, а левая идет почти по прямой, едва заметно спускаясь, и сделав по ней с полсотни шагов, Стив выходит в долину. Там стоит небольшое здание, внешне похожее на земное, что-то знакомо-незнакомое, выглядящее как одноэтажный дом с узкой верандой по периметру, но Уинфред показывает ему силовые поля, и веранда служит как бы периметром, внутри которого работают кислородные установки, а снаружи остаются марсианский холод и мрак. Стив доходит до условного крыльца, имитирующего деревянные ступеньки. За дверью горит свет, и видна кружевная занавеска, но из-за нее сложно разглядеть обстановку. Стив поднимается на крыльцо, чувствуя, как по плечам протекает тяжелой, гнущей к земле волной силовое поле. Скафандр с едва заметным шуршанием собирается в плотный браслет у него на руке, оставив в легком сером поддоспешнике. Видимо, он пришел туда, куда его послали. Он прикладывает ладонь к панели у двери, и та не столько открывается, сколько с гудением уходит в сторону. Стив шагает в дом. Он попадает в гостиную, просторную по его меркам, и, наверное, по меркам Марса. На Земле совсем другая мода и совсем другая мебель, и вообще - все совсем другое. А здесь - все кажется Стиву немного незнакомым, но при этом он чувствует, что оно - старое. Очень старое, не старее его, но старое. Устаревшее. Немодное. Но уютное. Имитирующее деревянные поверхности, квадратное, угловатое, все сплошь из прямых линий - на кораблях избегают прямых углов и линий, чтобы никто не поранился. Он помнит, как Рамлоу на одном из заданий ударился коленом о переборку на старом корабле, который они разминировали, и злобно обругал рухлядь, хотя на взгляд Стива корабль был сверхсовременным - он был космическим кораблем, в конце концов! Но современные корабли были округлыми. А этот дом - угловатым. А занавески были настоящими. Стив потрогал ту, что висела на двери. Она не была голограммой. Значит, и на окнах занавески были настоящие. Может быть, даже покрывало на диване настоящее. И ковер под ногами. Хотя нет - ковер ноге не поддается: либо проекция, либо рисунок на полу. Слева раздаются какие-то звуки, и Стив неожиданно понимает, что не один в этом доме, что кто-то живет в этих углах и прямых, кто-то трогает каждый день настоящие занавески, а сейчас вполне натурально гремит посудой, и где-то там, скорее всего, располагается кухня. И Стив идет на звук и на свет, и отодвигает в сторону настоящую занавесь из настоящих бусин, нитями свисающих с притолоки, и шагает в просторную комнату, залитую светом. Справа от входа стоит квадратный стол с угловым сидением - почему тут все из углов? Слева прямые шкафы, а впереди — плита, и разделочный стол, и раковина, и у плиты... У плиты стоит мужчина. И его затылок... И спина... И ноги... Баки. У плиты в ненастоящем доме, полном углов, на чертовом Марсе стоит его Баки. Стиву кажется, что в его костюме произошла разгерметизация. Стиву кажется, что сломались генераторы силового поля, и кислород со свистом уносится в черное марсианское небо. Стиву кажется, что ему снова десять, и у него снова астма, и его не держат ноги, и у него пляшут перед глазами черные точки, и его Баки - его Баки кидается к нему, и обхватывает лицо большими ладонями, такими же большими, какими они казались до того, как Стива накачали сывороткой, - и его Баки стоит перед ним на коленях, и смотрит обеспокоенно, и прижимает ладонь Стива к своей груди, в которой ровно и уверенно бьется сердце, и он заставляет Стива дышать в такт своим вдохам и выдохам, и говорит ему: "Ну что ты, мелкий? Что случилось? Таракана увидел? Где тебя опять носило, что ты так перенервничал? Все хорошо, Стиви, давай же, ты дома, дыши, ну же". И Стив послушно дышит. Разве он может не дышать, когда Баки просит его об этом? Когда Баки смотрит своими серыми глазами прямо в душу, когда пытается за улыбкой спрятать беспокойство, когда так ласково гладит его по голове? Стив делает несколько судорожных вдохов и разражается слезами. Он не мог заплакать ни когда Баки уехал на фронт, ни когда отряд его пропал в Аццано, ни когда Стив его оттуда вытащил и долгие ночи не мог спать, постоянно проверяя, что Баки рядом, живой и почти невредимый. А Баки с таким же удивлением касался его нового тела, как будто не мог поверить, что Стив теперь сам дышит. И не мерзнет. И даже видит, какого цвета у него носки. Хотя по правде сказать - серые. Как все было серое, так серым и осталось. Не плакал Стив и тогда, когда Баки сорвался с поезда. Чувствовал ледяной ком в горле, и так этому кому и дал себя заморозить изнутри. И даже разбуженный в новом времени - не мог. Больно было, когда плакал злыми слезами Рамлоу, рассказывая про своего Джека. Не видя их, не вытирая, курил сигарету за сигаретой, говорил безэмоционально, глухо, но глаза его кричали, лили слезы и Стив ему завидовал. Что тот мог. Вот так оплакать. А он даже не попрощался. Он тогда Рамлоу так и сказал. А тот смотрел на него долго, и слезы продолжали течь по его распаханным шрамами скулам, криво заросшим щетиной. Стив смотрел и не понимал, почему современная волшебная медицина не вернула ему чистое лицо. Ведь он был красивым, это было заметно. Изломанным, но безумно красивым. Как Баки когда-то. Стив просыпается на большой кровати под толстым, пахнущим пылью одеялом. С него сняли ботинки, но не одежду. На тумбе стоит дешевая на вид старомодная лампа - или современная, но сделанная под старину, и тогда безумно дорогая. Он так и не понял до сих пор, кому принадлежит этот дом, старый и новый одновременно. Он трет лицо, чувствуя жжение на коже после слез, и вспоминает - Баки же! Баки, который успокаивал его как мог, убаюкивал, а в какой-то момент с легкостью подхватил на руки и отнес в кровать, совсем как когда-то в далекой юности, когда весу в Стиве было как в котенке. И этот непонятный нечеловечески сильный Баки подхватил его на руки и отнес в спальню, разув и уложив в кровать, и укутав одеялом и собой, своим большим теплым телом - как в каждую промозглую бруклинскую ночь. И Стив прижался к нему и заснул, как не спал уже много лет, почувствовав, что он дома. Что все будет теперь хорошо. Он медленно садится, позволяя одеялу сползти вниз. Оглядывается. Спальня небольшая, даже по его доисторическим меркам. Кровать, на которой едва хватит места двоим, тумба, стул с одеждой в углу, вешалка. Возле вешалки его ботинки. Стив встает, обувается, идет на поиски туалета. В доме есть вода, и он рассеянно удивляется этому, - слишком дорогое удовольствие. Но все равно умывается - слишком жжет глаза. Выйдя из ванной, осматривается - в конце коридора лестница, идет вверх и вниз, оба направления закрыты дверьми. В гостиной и в кухне темно. За окном что-то мелькает, и Стив выходит на веранду, понадеявшись на силовое поле. Баки стоит у перил и курит. Его профиль подсвечивается узкой полосой света, пролегающей по периметру здания и обозначающей безопасную зону. Их окружает тьма, и только где-то далеко в вышине, где кончаются острые пики скал, видно звезды, как из колодца. Стив зябко поводит плечами, переступает с ноги на ногу. Баки поворачивается к нему, нежно улыбается и протягивает руку. Стив неуверенно подходит к нему. Он совсем такой же, каким Стив его помнит - такой, каким он был в Бруклине, до войны, до плена. До всего. Без морщин и теней под глазами, без болезненных складок у рта. Стив поднимает руку и накрывает ладонью теплую щеку. Баки улыбается и трется об него. Тушит окурок о перила и смотрит выжидательно. Стив водит по его лицу пальцами, закрыв глаза, очерчивает его брови, глаза, губы. Это Баки. Он пахнет как Баки, выглядит как Баки, ощущается как Баки. Стив наклоняется вперед и целует губы, терпкие от табака. На вкус это тоже Баки. Он открывает глаза и смотрит, смотрит, смотрит, пытаясь понять. Клон? Андроид? Проекция? Осязаемая при этом? Стив совершенно ничего не знает о современных технологиях, но он стоит на Марсе и держит в руках Баки - он готов поверить во что угодно. Чудо? Может быть, какое-то волшебство? Откуда Рамлоу узнал?.. Не важно. Все неважно. Он так тосковал, что ему было больно дышать, и он готов был делать что угодно, лишь бы не решать самому, как пережить один день и дожить до следующего, и готов был делать все, что ему говорят, и ему сказали ехать сюда, и он приехал, а здесь - Баки. Стив плюет на осторожность и стискивает Баки в объятиях, а тот смеется, запрокинув голову, и обнимает его в ответ, и дает снова поцеловать себя, и Стив не думает, что тот, настоящий, бруклинский Баки, - он никогда его не целовал. Может быть, он хотел. Он же мог хотеть и не говорить? У них никогда ничего не было, у них столько не было, что Стива разрывает от чувств, от возможностей, от перспектив. У них теперь все будет. Баки ведет его обратно в дом, в спальню с тесной кроватью. В комнате становится теплее по мере того, как они раздеваются, и Баки шепчет ему что-то ласковое, водя руками по плечам и спине, и Стив не может разобрать слов за шумом крови в ушах, но ему нравится это, нравится быть этим для Баки - объектом восхищения и любования, объектом желания и похоти. Он отдается этому Баки, потому что ему больше некому отдать всю свою нежность и боль, ему не на кого выплеснуть все свое отчаяние от несбывшегося, от желаемого и потерянного. Он целует этого Баки, и чувствует себя тем юным нескладным Стивом Роджерсом, который стеснялся своего тела, своей худобы, своей немужественности. Тот бруклинский Стив никогда бы не предложил себя тому бруклинскому Баки. Но здесь, вдали от дома, вдали от своего времени и своей планеты, Стив пытается наверстать все, что у него отняли. Он вываливает на Баки всю свою любовь, прикосновениями, поцелуями, словами. И Баки принимает от него все, не попрекая ни словом за слезы. Баки, как и всегда, защищает его и дарит покой его бедному измученному сердцу. Стив не считает дни. Ему кажется, что в этом крохотном ущелье прошла вся его жизнь - среди красных скал, под черным небом, под белыми звездами. Каждый день он просыпается, прижимаясь ухом к груди Баки, в которой надежно стучит его сердце. Каждую ночь они с Баки поднимаются в скафандрах на одну из скал, и лежат там как когда-то на досках на причале, тихо шепчась и придумывая новые созвездия. Стив думает, что так будет всегда. Стив надеется, что так будет всегда. А потом его будит стук в дверь, громкий, требовательный. Он поворачивается к Баки, и тот сидит, сжавшись в комок и в ужасе глядя на дверь. Он просит Стива не открывать, но там, за дверью, громкие голоса, и какие-то люди требую немедленно открыть, иначе они выбьют дверь и будут стрелять, и Стив чувствует бешенство, что кто-то посмел ворваться в его маленький райский уголок, и он ободряюще сжимает плечо Баки, и активирует скафандр - на всякий случай, он больше совсем не хочет, чтобы в него стреляли и попали, и жалеет, что у Баки скафандр старее и сложнее, и выходит из спальни, закрывая за собой хлипкую дверь, которая вряд ли сумеет остановить пули. Стив в ярости доходит до входной двери и распахивает ее, рявкая злобное: "Что?!", заставляя стоявших на крыльце подпрыгнуть и отскочить в испуге. Три марсианина, почти одинаковых, смотрят на него в замешательстве, словно не ожидали его здесь увидеть. Он бы не смог их различить, но тут один шагает вперед, деактивируя шлем, и Стив смотрит - на Сэма, который опять тянет губы в улыбке, и она насквозь фальшивая, словно он не знает, зачем он улыбается, но его так приучили, для общения с землянами, и это выглядит пугающе, и Стив не понимает, как раньше не замечал этого. Он инстинктивно делает шаг назад, и Сэм шагает за ним, и Баки сзади вскрикивает, и просит, чтобы Стив не впускал их, никого не впускал, и Стив пытается оттолкнуть Сэма с дороги, вытолкать его за пределы дома, но тот сильнее - и Стив вспоминает, что это его родная планета, привычная ему тяжесть и атмосфера, тогда как Стив здесь гость, и он был когда-то суперсолдатом, а теперь его сила на их фоне опять столь же незначительна, как когда-то в бруклинских подворотнях. Сэм отодвигает его в сторону, аккуратно, но уверенно, словно боясь навредить, словно зная, что может навредить, и хотя бы с его лица исчезла эта пугавшая Стива улыбка, но страх в груди у него все равно никуда не делся, потому что в голосе Баки звучит паника, и он без скафандра, и он не может просто сбежать в окно, и Сэм распахивает дверь в спальню, и Стив ужасе смотрит, как черты Баки расплываются, как он словно чернеет и меняется на глазах, пытаясь отступить в угол, спрятаться, превращаясь в какого-то другого человека, незнакомого Стиву, но - Сэм смотрит на него, распахнув рот, забыв удерживать Стива, и он зовет с надеждой в голосе: "Райли?!" И Стив смотрит, как человек, который всего минуту назад звал его голосом Баки, выглядел как его Баки, был его Баки - вдруг превращается в марсианина, с такими же глазами, как у Сэма, и он смотрит на Сэма, как будто тот - самая прекрасная вещь в мире. Стив не знает, как реагировать, но он видит, как остававшиеся на крыльце люди тоже заходят в дом, и Баки - Райли - вскрикивает опять, закрываясь от них, и они смотрят на него, и каждый видит в нем кого-то, заставляя превращаться, меняться, причиняя боль, вливая в него свои воспоминания и ожидания. И это существо, маленькое, беззащитное, кричит, извиваясь на полу от боли. И Стив находит в себе силы - не за себя, нет - за слабого, которого на его глазах в буквальном смысле пытают - и он выкидывает их за порог, выкидывает всех троих марсиан, захлопывает дверь, и они не пытаются ворваться обратно, слишком потрясенные пережитым. Стив сидит на полу, обнимая непонятное существо, которое трясется и никак не может принять форму. Стив теперь знает, что это не Баки. Но он все равно не может отказать ему в утешении. Тот несколько дней дарил ему тепло и объятия своих рук. Он позволил Стиву попрощаться, рассказать все, что он не успел рассказать настоящему Баки. Стив забрал бы его - забрал бы его с собой на Землю, но его дом здесь. Он там не сможет выжить. И Стив помогает ему перебраться в другое место - их несколько, таких уединенных домов на почти пустынном Марсе. Стив бы хотел с ним остаться - останься тот Баки. Но тот не может. Они оба больше не могут. И наверное, именно за этим его послал сюда Рамлоу. Брок. Проститься и вернуться в новую жизнь.