Око за око

      Субботнее утро Эйера Вольфа начинается с найденной на прикроватной тумбочке записки, гласящей «В крипте после обеда», написанной почерком Себастьяна.       Эйер слишком хорошо знает, чем заканчиваются подобные послания: они вдвоём (или втроём, вместе с Оминисом) либо вляпываются в неприятности, либо разучивают заклинания, использование которых не поощряется преподавателями, либо обнаруживают себя в давно заброшенных проклятых местах на волосок от смерти. Иногда всё вместе. Пойдёт ли он в крипту?       Определённо, да.       Вообще, выходные он рассчитывал посвятить учёбе, которой уже довольно давно не уделял должного внимания. Но чашу весов снова склоняет в другую сторону слишком влиятельный и заманчивый противовес.       Подходя к слизеринскому столу в Большом зале, он ловит взгляд Себастьяна. Немой вопрос – едва заметное движение бровей и головы, такой же немой ответ, Эйер усаживается на скамью, и они совершенно непринуждённым тоном начинают обсуждать домашку по зельям. Себастьян сетует на зелье невидимости, на эту вселенскую несправедливость, что необходимые для него козявки тролля закончились у него именно сейчас, денег на ингредиент нет, а идти валить тролля он как-то не в настроении. Эйер поднимает уголки губ и понимающе кивает. У него в Выручай-комнате целый ящик этой вонючей гадостью забит. Вот и пригодились.       За разговорами завтрак заканчивается довольно быстро. Выползая из-за скамьи, Эйер довольно потягивается. В предвкушении встречи в крипте зарываться в учебниках у него желания нет – он лучше слетает в сторону Северного болота Форда: он точно знает, что где-то рядом там есть испытание Мерлина. Может, и ещё что-то интересное в округе найдётся.        – До встречи? – прощание Сэллоу звучит как вопрос. Снова.       Придёшь в крипту?        – До встречи.       Приду, приду.       У них нет привычки спрашивать друг друга о планах на день, о том, кто, куда, с кем и почему идёт. Потому что обычно это нарушает большинство школьных правил, и обсуждать подобное во всеуслышание как-то не комильфо. Поэтому Эйер даже и не пытается выяснить, что в этот раз взбрело Себастьяну в голову – сейчас тот не скажет, а потом и так станет ясно.       Такая вот странная дружба.

***

      На обед Эйер благополучно опаздывает, ещё и заявляется, мягко говоря, не при параде. На болотах он нашёл не только испытание Мерлина, но и лагерь браконьеров. Те застали его врасплох и успели немного потрепать, однако благодаря силе древней магии поединок всё же закончился в пользу Эйера. Он же отделался несколькими довольно жёсткими падениями и ссадинами. Впрочем, ничего такого, с чем не справится рябиновый отвар.       И всё это под очень кстати зарядившим дождём. Красота же, ну.       Себастьяна в зале нет. Уже или ещё – непонятно. Учитывая его нетерпеливость, скорее всего, отобедал при первой же возможности и дожидается в крипте. Так что Эйер прыгает за стол, нагребает в тарелку побольше всего, мигом проглатывает и уже готовится выходить, как вдруг…        – Мистер Вольф.       Он закатывает глаза, медленно и неслышно выдыхает в пустую тарелку, заставляя себя натянуть самое вежливое выражение лица. Профессора Уизли лишний раз лучше не раздражать – тогда будет возможность быстро ответить на её вопросы и побежать по своим делам.        – Добрый день, профессор, – Эйер выбирается из-за стола.       Профессор Уизли, в свою очередь, озадаченно-любопытным взглядом окидывает его, представшего перед ней во всей красе: мокрого, грязного и немного на взводе.        – Прошу прощения, если отвлекла. Просто хотела поинтересоваться, как ваши дела.        – Всё отлично. Я уже успел пополнить своё Руководство сегодня: испытание Мерлина, пара свитков, новая волшебная тварь и… и ещё кое-что, – Эйер тактично умалчивает о схватке с браконьерами. – Скоро займусь зельеварением. Благодарю за беспокойство, профессор Уизли.        – О, занимаетесь даже в ваш законный выходной. Вы замечательный студент, продолжайте в том же духе.        – Спасибо, профессор Уизли. Стараюсь.       Перед тем, как пройти к преподавательскому столу, она взмахивает волшебной палочкой, и одежда Эйера становится чистой и сухой. Хоть что-то хорошее.       Теперь, бегом пересекая коридоры замка, он привлекает не так много внимания. Просто бегущий студент выглядит не так странно, как бегущий студент в заляпанной форме.       Несколько лестниц и галерей – и он на месте.       Когда он заставляет часовой механизм прокрутиться и замереть в нужной позиции, сердце загнанно бьётся где-то в горле. Заранее не было времени подумать, но сейчас мысли обрушиваются подобно мощи водопада – что же приготовил ему Себастьян на этот раз?       Конечно, тот уже в крипте. Расхаживает по периметру, скрестив руки на груди и задумчиво глядя в пол.        – Привет, – обозначает Эйер своё присутствие. Ну, это если вдруг Себастьян не слышал жуткого лязга, с которым опустилась за его спиной закрывающаяся решётка.        – А, привет. Пусть мы уже и виделись. Хотел с тобой поговорить.       Логично, думает Эйер, проходя в центр зала.        – Оминиса не будет?        – Не думаю, что он нам тут будет нужен.       Интересно.       Ещё какое-то время Себастьян продолжает мерить кругами крипту, поглощённый собственными мыслями. В конце концов, он подходит к Эйеру, устроившемуся на ящиках рядом с одной из колонн.        – Успел попрактиковать Круциатус?       От неожиданности вопроса Эйер чуть не давится слюной, несколько раз гулко кашляет. Что ж, начало разговора пользы не принесло, только добавило смятения и замешательства.        – Пока нет, – честно признаётся он. – Не доверяю ему в своих руках. Вдруг выдаст осечку в самый ответственный момент, а у меня, сам понимаешь, то пепламбы, то гоблины, то браконьеры. Чревато.        – Понял, – кивает Себастьян. Другого ответа он будто и не ждал.        – Ты это к чему?        – Да, знаешь, вспоминал, как мы пробирались в скрипторий Слизерина…       От таких воспоминаний Эйера передёргивает, по спине ползут противные липкие мурашки. Такое не забыть. Особенно ему, послужившему ключом к проходу. Или исполнившему роль жертвы Круциатуса – это с какой стороны посмотреть. Да, это было по его желанию. Да, иначе они втроём бы погибли, стоя перед запертой дверью, точно так же, как Ноктуа Мракс. Но даже с осознанием этого сильно легче не становится.        – И что с ним? – решается он осторожно уточнить.       К удивлению Эйера, вместо ответа Себастьян закусывает губу и с новыми силами начинает описывать круги по крипте. Его руки сжаты за спиной, он нервно заламывает пальцы, не пытается смотреть в глаза. Дурной знак, не сулит ничего хорошего.       Наконец, Себастьян останавливается вблизи.        – Кажется, я кое-что тебе задолжал.       Себастьян, это точно ты? Ты никогда никому ничего не должен. Разве что избавить сестру от проклятья, но это другое.        – Круциатус…       Это уже звучит ужасно.        – Примени его на меня.       Лицо Эйера бледнеет и вытягивается. Он застывает, почти не дышит, стискивает одеревеневшими пальцами рукоять палочки. Не может понять – то ли это кровь в голове начинает шуметь особенно громко, то ли пламя в жаровнях под потолком воет сильнее и чадит, будто тоже хочет участвовать в их разговоре. И оно определённо недовольно.       Пожалуй, он впервые не знает – действительно не знает – что сказать Себастьяну.       Тот терпеливо переносит пытку молчанием. Стоит, по своему обыкновению сцепив руки перед собой в замок. Не торопит, но весьма ощутимо давит своим присутствием.       Видимо, всем своим видом Эйер изображает один огромный знак вопроса, поэтому спустя какое-то время Себастьян снова начинает говорить.        – Хорошо, я постараюсь объяснить, – прерывается на глубокий успокаивающий вдох. – Да, наш факультет… особенный. Но это не значит, что нам чуждо чувство простой человеческой солидарности. Тогда, в скриптории, мы были вместе. Разделить с тобой всё это я не мог. Поэтому хочу отдать свой долг хотя бы здесь. Сейчас. Думаю, это было бы справедливо, – он закусывает щёку изнутри. – А ты?       Нельзя не признать: взял за живое. В те жутко долгие секунды, пока Эйер под действием проклятия корчился на полу перед запечатанными дверьми, в голове мелькнула мысль – почему всё-таки он?       Да, он сам предложил. Да, при этом не отказался от изучения заклятия. Но, может, он в глубине души надеялся, что Себастьян, который завёл их в тупик, возьмёт всю вину – и боль – на себя?       Тогда чуда не случилось.       Но тем не менее…        – Я не желаю тебе того, что пережил тогда. Правда. Я просто хотел хоть как-то выйти оттуда, как и вы с Оминисом.        – В этом и проблема! – на грани отчаяния восклицает Себастьян с горькой усмешкой. – Мне должно быть абсолютно насрать! Будто я не хотел покинуть эти коридоры… Но я не могу. Я будто всё ещё там… просыпаюсь в кошмарах. Ору… – задыхается, и его голос срывается, – от несуществующей боли.       Это называется «совесть», Себастьян – хочется сказать Эйеру. Но вместо этого мысли складываются в совершенно другие слова.        – Так ты переживаешь то, что испытал я под заклятием?        – Не могу знать, правда, – с растерянным видом Себастьян беспомощно разводит руками, хмурит брови так, что между ними залегает глубокая морщина. – Но это очень много значит для меня. Не кошмары, а их причина. И выход у нас вряд ли есть.        – Выход есть всегда!       Если по-честному, Эйер и сам не верит в то, что говорит. Но очень хочет.        – Ага. И это Круцио. Всё просто. Давай.       Его друг непреклонен. Больше похоже на слепое безрассудство (как и большинство поступков Себастьяна), но кто знает, может, всё это действительно имеет смысл. В конце концов, если человек просит применить на себя непростительное – либо у него проблемы с головой, либо это взвешенная, обдуманная и принятая необходимость. А проблем с головой у Сэллоу нет. Ну, может, и есть, но точно не такого плана.        – Сделаю что смогу.       Признаваться в этом страшно не сколько Себастьяну, сколько самому себе.        – Только помни: боли действительно нужно желать, – даёт последнее наставление тот, выходя к центру крипты.       И как он может говорить об этом с таким спокойным лицом?       Эйер с полминуты мнётся, пытаясь не смотреть на друга. Нет, он не гриффиндорский тихоня, у которого поджилки трясутся от одного упоминания о непростительных заклятиях. Несколько раз он даже представлял, как мог бы использовать Круциатус – против пепламб или браконьеров. Но даже в те моменты внутри не хватило чего-то совсем маленького, но очень важного.       А против Себастьяна…       Ледяные руки холодеют ещё сильнее. Сердце то ли не стучит совсем, то ли бьётся так быстро, что из-за бешеного ритма в груди образуется гнетущая пустота. Он впервые боится, что заклинание получится.        – Круцио.       …против Себастьяна, ожидаемо, не работает.       Он повторяет магическую формулу и движение палочкой ещё несколько раз, с каждым разом всё больше чувствуя себя идиотом.        – Не знаю… я не могу. Попробуй попросить Оминиса, – тупит взгляд Эйер, опуская руку с волшебной палочкой.       Себастьян делает медленный, неслышный вдох, а за ним с лёгким свистом выдыхает через нос. На челюсти ходят желваки.       И вдруг он резко вдыхает…        – Эйер! Какими ещё словами объяснить тебе, что после скриптория у меня сердце не на месте?! Мне почти каждую ночь снится твой крик! И спасибо, что только он, потому что видеть твою агонию столько раз я бы точно не вынес! Не в Оминисе дело, а в тебе и во мне! – орёт на грани, надсадно хрипя и обдирая горло. Наболело, накипело, всё нутро исцарапало, и теперь выходит, по-прежнему яростное и неупокоенное.       Но слепая ярость натыкается на сочувствующее непонимание.       И правда, по крайней мере сейчас Эйеру не понять. Он никогда не использовал непростительных заклятий, ещё и в таких безвыходных ситуациях. Чего греха таить, в некоторые моменты он был близок. Но до сих пор не было у него проблем, которые не мог бы решить Экспеллиармус, Диффиндо или, Мерлин прости, Бомбарда – опасная, но всё ещё котирующаяся как приемлемая. В конце концов, у него была Древняя магия. Так что речи о запрещённых заклинаниях не шло.       Особенно против друзей.       А Эйер, на секунду, не особо высокой морали человек. По крайней мере, ему ничто не мешало шарахать тёмных магов о землю до последнего издыхания.        – Слушай. Ты не знаешь всего. На своём пути я уже успел натворить ужасных вещей. До сих пор творю. И Мерлин знает, что сделаю ещё, потому что ради сестры готов на всё, – он опускает взгляд в пол. Ресницы подрагивают. – Я хочу ответить хотя бы за что-то. Просто подумай о том, что я, может быть, действительно этого заслуживаю, – горько усмехается Себастьян. Его глаз не видно, но отчаянно надломленная улыбка, пожалуй, выглядит ещё хуже, чем то, что Эйер мог бы найти в зеркале души.       После этих слов в голове что-то щёлкает.       Сгрызая нижнюю губу до кровавых трещин, Эйер напряжённым взглядом смотрит на Себастьяна, поднимая палочку.       Он нарочито медлит. Что-то на грани сознания: знает, что по-прежнему не хочет этого, но знает, что получится.        – Круцио!       Себастьян падает, как марионетка, которой обрезали все нити, бьётся виском о пол. Его ломает, кидает по каменной плитке подобно выброшенной на берег рыбе. И рот он открывает так же широко и судорожно – в безуспешных попытках глотнуть немного воздуха – но сведённые спазмом рёбра не поддаются, не хотят пустить внутрь хотя бы немного жизни. Глаза наливаются кровью, губы синеют. И всё – в гнетущей тишине. Только шуршание мантии и шлепки тела об пол разносятся по помещению едва слышным эхом.       Рука с палочкой начинает дрожать.       Заклятие даёт слабину, позволяя Сэллоу со свистящим вдохом втянуть в лёгкие немного холодного, сырого кислорода крипты.       Теперь у него есть силы испытывать боль ещё ярче.       Теперь он может кричать.       Это что-то нечеловеческое. Даже не звериное. Неживое. Отчаянное, выматывающее, безнадёжное, громкое, мёртвое. Звенящее набатом прямо внутри головы.       Пальцы, царапая старый камень, скребут по обшарпанному полу, отчего под сбитыми ногтями выступает кровь.       Вместе с Себастьяном что-то корчится и орёт в душе Эйера.       Он дёргает кончиком палочки, разрывая магический контакт, отбрасывает её и бежит к Себастьяну, чтобы упасть перед ним на колени, успеть положить ладонь между его щекой и холодным каменным полом. Сэллоу дышит тяжело и смотрит в никуда невидящим взглядом. Его бьёт крупная дрожь.       Палец Эйера укалывает кристальным холодком скатившаяся слеза.       И его срывает, он судорожно обхватывает ладонями покрытое веснушками лицо, большими пальцами растирает по щекам солёную влагу. Яростно шепчет, какой Себастьян дурак, что больше никогда и ни за что. Ему едва заметно улыбаются подрагивающие губы. Что-то осмысленное и благодарное появляется в полуприкрытых глазах.       И только сейчас Эйер снова начинает чувствовать биение своего сердца, которое, кажется, замирало. Это ощущение жизни, сильное как никогда, тёплое и трепещущее внутри, очень хочется разделить, потому что… да просто потому что. Потому что это не непростительное заклинание, и ему оправдания не нужны.       Он склоняется и целует Себастьяна. Его губы всё ещё немного холодные, дрожащие и солёные. Но они раскрываются, чтобы впустить то, что Эйер хочет отдать искренне, безвозмездно и лучше бы навсегда. Тут и «прости», и «ты не заслужил», и «мне жаль», и «я с тобой». И, может быть, немножечко «мы вместе».       На стылом каменном полу ещё никогда не было так уютно.       Сколько всего может быть в сплетении пальцев, сколько можно сказать друг другу без слов.       Признаться, отпустить, выдохнуть и жить дальше.       Поймав общее наваждение, они отстраняются друг от друга, новым взглядом смотрят в давно знакомые глаза, наслаждаясь дыханием, сбитым наконец-то не от боли и пыток, а от чего-то полузабытого, хорошего и светлого. Не могут сдержать улыбок, а потом и вовсе срываются на смех, когда убранная назад чёлка Эйера всё же падает и щекочет Себастьяну лицо.       Сэллоу поправляет волосы друга, не отказывая себе в удовольствии несколько раз пропустить тёмные пряди между пальцами.        – Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Спасибо, – он благодарно прикрывает глаза, ненадолго замолкая, чтобы найти нужные слова. В это время они поднимаются и садятся бок о бок. – За то, что дал мне побывать по другую сторону палочки.        – Ты ведь не бросишь Тёмные искусства.        – Не брошу. Но буду аккуратнее.        – Смотри мне. Аваду я в тебя кидать точно не буду, как ни проси, – Эйер не без грусти в голосе усмехается.       Такой реакции он не ждал, но в ответ на шутку Себастьян будто мысленно отстраняется; они, как края пропасти, что минуту назад были близко, снова расходятся, являя бесконечный обрыв, внутри которого гнетущий туман, пустота и неизвестность. Взгляд Сэллоу стекленеет и теряется в стене напротив, пока пальцы до побеления костяшек стискивают резную рукоятку палочки.        – Дай бог, я так не оступлюсь, – выдыхает он, едва шевеля пересохшими губами.       А потом снова поворачивается и отчаянно смотрит на Эйера.       Обрывы в его голове с треском сталкиваются, поднимая столбы пыли и осыпая всё вокруг взрывом каменной крошки.        – Никогда, ведь правда? – спрашивает Себастьян как-то жалко и надломленно.       И Эйеру хочется не думая соврать самую сладкую в мире ложь. Чтобы не было этого загнанного выражения лица и мечущихся в голове бешеных мыслей, чтобы подарить спокойствие, которое окажется лишь кратковременной иллюзией, но такой долгожданной. Однако именно она и послужит финальным шагом в кромешную тьму. Отрицание – не лучший способ бороться с тем, что неизбежно как никогда. К счастью, они оба это понимают, поэтому он может позволить себе сказать:        – Время покажет.       Пальцы Себастьяна, благодарно стиснувшие его ладонь, дают понять, что честность была здесь лучшим возможным выбором.        – Со временем шутки плохи. Хорошо, что оно у нас ещё есть, – соглашается он, придвигаясь вплотную и кладя голову Эйеру на плечо. Взлохмаченные волосы щекочут щёку, которой тот прижимается к тёплой чужой макушке.       Они бы рады остаться в этом моменте навсегда. Сейчас, когда всё высказано, долги отданы, а души распахнуты, дышится как никогда легко. Но скоро они разомкнут руки и покинут крипту, чтобы снова упасть в жизнь и проблемы, чтобы с болью и кровью по кусочкам выгрызать из монолита мироздания свои цели, воплощая их в реальность.       Но сейчас – у них мимолётный мир, где все счастливы.       Может, когда-нибудь снова будет так же.       Что ж, время покажет.