Суть идеала иронична

      И Броня ведь думала, что разучилась верить в существование идеального в раннем детстве. Ещё будучи ребенком с ободранными коленками, и множеством цветастых фантиков от лимонных леденцов в карманах, со жжёным запахом резины и шкодливой улыбкой.       Тогда, наверное, и трава зеленее была, и небо яркой голубой палитрой рябило.       На стенке рассудка проносится пульсирующей мыслью, что пальцев не хватит, чтобы пересчитать – да и бессмысленно это – все те случаи, когда розовые очки трескались – кажись, стеклом в глазницы, – а в жизнь просачивались новые краски. Жаль только, что серые.       Начиная ежедневными роптаниями занятой матери о нереальности осчастливить всех и вся, и оказывается некоторых спасти не получится, ибо не слушают, как бы ты того не желала. Особенно зависимых. Зависимых, коих всё устраивает, но до последнего веришь и ведешься на лживые, порой сладкие речи.       Продолжая «уёбывай, если не нравится» от – слепо любимого – человека и витража разбитых тарелок на полу; севшим от крика голосом и безмолвными рыданиями, ибо уже нечем издавать звук: сорвала последние связки. А как иначе достучаться до зависимой – уже бывшей – девушки, если крыша едет от ее постоянных запретов, истерик и обдолбанного состояния?       Ну и к чёрту       А ведь Броня правда пыталась доказать всем обратное; с подростковым рвением показать, что «изменить» кого-то получится.       Наивно и абсолютно неоправданно, думает.       Заканчивая первой выкуренной сигаретой трясущимися руками на балконе в родительском доме и записью к психологу.       С того момента, она пыхтит паровозом около двух лет, постоянно оправдываясь перед подругами обещаниями бросить. Но безденежные карманы обещаниями не накормишь, а умершую дыхалку и подавно.       При возвращении домой на выходных, мама всегда подмечает, что от нее пахнет церковной безнадегой и ладаном курительных свеч, старого дерева икон и чужих молитв. А Броня каждый раз улыбается и машет, как советовали пингвины из мультика, ибо рассказывать про традицию перебивать сигаретное курево в церквушке неподалеку пока не собирается.       Вера во благо, да?       После, Рэнд привыкла продумывать всё на пять шагов вперёд, быть образцовой для других, иронично в голове выводя, что насколько бы не старалась – своего идеала ей для себя родной никогда и никак не достичь. Она сжилась с нездоровыми загонами и попытками в лучший результат, накрахмаленной рубашкой, охапкой триггеров от бывшей и припрятанной пачкой некрепких, доводя тело до состояния бездонных мешков под глазами.       Когда, кроме как безвольно лежать лицом вниз, ни на что сил не хватает. Говорят, что невозможно дышать уткнувшись носом в пыльную, общажную подушку – Броня научилась. И пользуется этим, как фильтром от всех настырных мыслей. Может даже вбила под кожу тоскливую усталость – на нормальную татуировку-то денег нет.       А возможно, она уже давно не дышит и это всё сон. Надоедливый, злой, схожий с угрюмым черным небом без единого проблеска звёзд, который раз за разом настигает молнией, а Броня трескается той самой поврежденной мачтой, теряя алые паруса.       Но чужой фонарик прямо в лицо в будний день с утра напоминает, что от сна тут только разочарование.       Потом она встретила – в действительности влетела на лестнице, опаздывая на пару – взбалмошную Сееле Воллерей, сплошную мисс – далеко не детскую, – неожиданность их корпуса общежития.       И влипла. Вот так вот, безоговорочно.       Абсолютно случайно. И сначала совсем немножко (множко, Бронь, множко)       Признаётся, что пропала поголовно в тот миг, когда Воллерей спалила её за далеко не благородной – все леди в гробу перевернулись – попыткой перелезть через окно первого этажа на улицу средь пустого коридора университета.       ***       — Тебе помочь? — с энтузиазмом слышится откуда-то сбоку, а Броня от перепугу дергается так, что чуть не роняет сумку; резко оборачивается. — У тебя юбка задралась немного.       Осознание током ударяет.       Ну почему именно она?!       Рэнд замирает испуганным зверем, убирает ногу с подоконника и ошарашенно пялится на девушку с мыслью, что скопировать повадки опоссума и притвориться мёртвой, пока опасность не минует – было бы не такой уж и плохой идеей. С кем-кем, а с Воллерей встретиться Броня не стремилась, особенно когда кофта Рэнд – она сама с ног до головы, скорее всего, тоже пропитана, – пахнет Кока-Колой по скидке, терпким дымом и лимонным мылом, которое давно утратило свою отдушку.       С другой стороны, есть время убедиться, что Сееле – её типаж мечты, блин. И сохнуть по ней около семи безответных месяцев стало оправданным в голове – как в суде, ей богу, – ещё на первых двух.       — Сзади меня чудище стоит? — густая бровь выгибается.       — Да! То есть, нет!? — Броня сама поражается выпаленному, вспыхивает – наверняка прозвучала глупо и вообще запутано. Так она согласилась или нет? Что, блять, происходит с ней и с её речевым аппаратом? К тому же она ожидала иной вопрос из разряда тех, на которые всегда стоит отвечать положительно: "Вы Бронислава Рэнд?" – там ещё продолжение что-то вроде "у вас задолженности и…", а дальше Рэнд никогда не слушает, потому как ничего нового из заевшей пластинки не дождется. Только про себя едко, наполовину с усталостью, иногда кривляется, космические кредиты, три кошки и внебрачный ребенок, ага, как же.       — Тогда мне определенно не стоит оборачиваться, — Сееле продолжает свою байку так, словно бы подыгрывает ребенку в прятках. Броня сжимает лямку сумки на плече, сглатывая неприятный осадок – Воллерей подумала, что она странная, сто процентов. Да Броня бы тоже так подумала, чего тут строить из себя невесть что. Все бы так решили: не то, что гарантия – факт; и Броне хочется провалиться, исчезнуть или отмотать время лишь бы начать этот диалог заново, а если ещё и более подготовленной, желательно с диктором в ухе, – так вообще сказка. — Жаль, что с собой фонарика нет. Монстры в таких дешёвых ужастиках обычно ведь боятся света, да?       Броня встречается с Сееле глазами, и тут же тушуется, отводит, рассматривает множество цепочек и кулонов на шее. Интересно, мелькает средь тревоги, они что-то значат? Последнее, что замечает, когда блуждает по непроколотым ушам и скользит по лицу – слегка неровные ямочки на чужих, загорелых щеках.       — Ты даже в тёмной одежде светишься, — как можно ровнее произносит, — так что такая участь тебе не страшна.       — Ну спасибо, что не ассоциируюсь у тебя с радиацией, — Сееле вполголоса смеётся, оголяет ряд зубов в широкой улыбке, — а то ещё избегать стала бы. Хотя про что это я? Ты уже пол года шугаешься меня, как огня.       Есть на то причины, падла ты красивая.       — Почему не на паре? — Броне лишь бы что-нибудь спросить, перевести тему, да отвлечься. А то скрутиться комком горелой бумаги хочется и ужас как неловко: смотреть и вбивать в память каждую чёрточку чужого лица без возможности расцеловывать. А, ну и потому, что Сееле заметила её на подоконнике с задранной юбкой. Да.       Нет, пусть смотрит       — Да так… Проспала, — сонно пожимает плечами Сееле, лениво почесывая едва заметный засос-царапину на шее, пока у Брони в голове кроме пиздец, приплыли, слов не находится.       Естественно, она слышала, что у Воллерей кто-то был, но раньше осколки мечт не так кололи, а теперь они хрустели на зубах кислым, блевотным леденцом, царапали горло. Жевать стекло не то, чтобы приятно, знаете.       — Ты часто с пар уходишь, эм, — Сееле делает паузу, мнется краткий миг прежде чем указать большим пальцем на окно, — таким способом?       Стоит ли говорить, что она не могла уйти через главный вход из-за статных дядек и тётенек, которые собрались ради очередной якобы ревизии? Абсолютно все преподаватели просили не гулять где попало и во время пар не шляться около универа, так что ничего не оставалось, как бежать в окно, выходящее в сторону забытых богами зарослей. Ну, по крайней мере так Пела сказала, а ей уж верить можно. Тем более, желание натворить чего-нибудь эдакого в сей скучный день жгло гарью табака сухое горло.       — В первый и в последний, — Рэнд усаживается на подоконник, – что ж, ей уже нечего терять, Сееле ведь всё видела, – и перекидывает ноги на улицу, перебрасывая дребезжащую цветными значками сумку.       — Разве не легче выйти через задние двери?       Блять. Рэнд мнимо хлопает себя по лбу: ну и где её знак отличия по абсолютной твердолобости? Как можно было забыть-то? А Пела зачем подговорила? Стена возведенного спокойствия трещит, осыпается, но она невзначай (лучшая защита это нападение – слоган матери, если бы та стала президентом) и не особо надеясь на положительный ответ, предлагает:       — Не хочешь со мной?       — Типа свидание? Или ты меня на мясо пустить хочешь? — задорно звучит с её уст и сей вопрос Броне подобен мему "я спросил мошенники ли они, они ответили нет". Иногда Рэнд кажется, что Сееле вся состоит из мемов, старых таких, которые уже утратили популярность, но остались на стеночке заслуженной классики. Хмык теряется в горле. — Я костлявая, держу в курсе.       — Но ты не похожа на рыбу, — Броня спешно усмехается и в ту же секунду дарит себе очередной мысленный фейспалм: что я только что сказала? Сееле прыскает со смеху, кулоны на шее позвенькивают, путаются и Броне до невмоготы хочется их распутать; настолько же сильно, как провалиться под землю, но опустим это. Рэнд мирится со своим положением клоуна или просто сумасбродной чудачки, и уточняет:       — Так ты идёшь или нет?       Она наконец оказывается на свежем воздухе, отряхивает свою мешковатую сумку и ждёт решения Сееле.       — Нетерпеливая какая. — хмыкает та, вскидывая темные брови.       Воллерей выглядывает из окна, улыбается во все тридцать два и радужки её светятся в лучах утреннего солнца фиалковой мозаикой с иссиней россыпью – Броня бессознательно пропускает пару ударов сердца, – упирается ладонями о раму по обе стороны от себя и добавляет:       — Никогда бы не подумала, что буду творить нечто подобное вместе с тобой.       Сееле с легкостью перелетает к Броне и поправляет свой небрежный хвостик "мальвинки". Рэнд подмечает: у неё волосы где-то до плеч и кончики смешливо, абсолютно неряшливо торчат. И да, к ним очень хочется притронуться.       — Так это значит «да»?       — Балда, — отзывается Воллерей и всё же на колкий укор во взгляде Брони прокашливается, — ага, так и есть… Но давай так, ты угощаешь.       — Ты уверена? — озорно тянет Рэнд, склоняя голову набок. Броня улыбается, наблюдая любопытствующий взгляд. — Сначала поймай.       И убегает, прыгая в самые заросли.       — Эй! Броня, там крапива!       Итог таков, что народная медицина чухня полная… Если бы про чудодейственный – эфемерный в большей степени, – эффект втирала какая-то бабка у подъезда, но тут целая харизматичная Сееле(!) (Ну я и влипла конечно), которая уверяла, что её-то дед постоянно этими методами пользуется и всё работает. Но даже после целого дня блужданий по городу – солнце уже садится за горизонт – ожоги едва ли потеряли в красноте.       — Кажись, я ещё успею пожалеть, что связалась с тобой, — как-то шутливо прыскает Воллерей, сидя на корточках у ног Брони спустя время после их скорой обработки, купленной в аптеке, мазью. Вставать она не спешила.       — И что будем делать с этим? — Рэнд подхватывает весёлый тон.       — Ты – не знаю, а я бы хотела узнать тебя лучше, — внезапно серьезнеет в голосе Сееле, и в глазах её гаснут последние чертята вместе с закатным солнцем. — Как на это смотришь?       Влюбленно, чешется ответить, но она не решается.       Ладони Воллерей теплятся на коленях Рэнд – глаза её смотрят в душу, заглядывают снизу вверх – и Броня просто не может не залипать. Радужки у Сееле чудные такие: темные, с люпиновыми разводами, точно бензин на мокром асфальте плавно течёт.       Она гуляет взором по чужим кривоватым пальцам в тяжёлых перстнях: один из них ещё с блеклым, поцарапанным зелёным камнем, очень красивым, хочется признаться; засматривается на чётко очерченные обветренные губы и выбившиеся пряди вороных волос. Кажется, словно эти прикосновения несут намёк, что-то, что Сееле желает донести между строк одним лишь взглядом, но она отбрасывает эти мысли подальше, приравняв их к глупым фантазиям.       И ей думается, что кожа горит далеко не от ожогов.       — Странный вопрос, потому что… — Броня замолкает, отвлекаясь на поглаживания больших пальцев – Сееле внимательно слушает, — Потому что я думала, что мы отлично провели время сегодня и будем продолжать общение. Но, если тебе хочется уточнить этот момент, то да, я смотрю только позитивно.       — Клёво, рада слышать, что ты честна со мной. — Воллерей лыбится, на миллисекунду случайным порывом скользит ладонями по бёдрам выше, но тут же подскакивает на ноги, отворачиваясь. Ладонью шею покрасневшую нелепо трёт, пока у Рэнд в груди запускается гиф-картинка стереотипного сезона сакур из браузера вместо сердца. — Пошли?       Воллерей покраснела, кричит голосок в голове, пока Броня прячет улыбку в ладони.       Однако принт на её черной футболке – изуродованное сатирой лицо – насмешливо, с издёвкой кривится. Словно хихикает над домыслами Брони, из-за чего она начинает сомневаться в увиденном, ибо и так ведь тревожно. Вдруг и правда показалось?       Броня топорно поправляет юбку – как можно оставаться спокойной в таких ситуациях, если визжать от чувств хочется, – и тоже поднимается с бетонного блока.       — Может, к озеру?       Сееле удивлённо хлопает глазами, а затем словно включается: плечами пожимает, дёргает уголком губ и как-то по застенчивому мягко спрашивает, пряча руки в карманы:       — Не поздно для тебя?       — Неа, я же с тобой.       И именно сейчас Броня впервые видит, а не додумывает, что Воллерей всё же умеет алеть не хуже мака.       К слову, всё таки платила Сееле. ***       Потом Броне захотелось узнать, что же у Сееле под футболкой, кроме новомодной татуировки кванта на ключице и пары царапин, как оказалось от кошки, а не от предполагаемой пассии. Ощутить под подушечками пальцев дрожь чувствительной кожи, провести ноготками по рёбрам и млеть от мягкости чужих горячих губ на шее.       Хотелось слушать тихий, медовый голос, рассказывающий о чем-то обыденном, философском или простом, умном, нудном или наоборот смешном; видеть – почти что исконно итальянскую – эмоциональную жестикуляцию на неудачно сваренные спагетти и просто прятать улыбку в кулаке, потому что она сама злится и смеётся одновременно.       Сееле вообще сердиться не умеет, если честно. Она старалась пару раз, – Броня видела, – но заканчивалось всегда хохотом или коротким: "ты же знаешь, что я не могу на тебя агрессировать" – да и, что за слово такое, «агрессировать»? Уже на этом моменте звучит абсолютно несерьёзно, как будто бы лексически неверно употреблено, но Броне нравится.       Нравится настолько же сильно, как вид чужой-родной, худощавой спины на кухне общаги. В один из дней Броня скажет, что любит наблюдать за бесчисленными попытками Воллерей приготовить что-нибудь и не загадить единственную рабочую конфорку. Вместо ответа Сееле обернется, вытрет руки о подобие полотенца и обезоружит одной из самых ослепительных улыбок в своем арсенале: предложит снять однокомнатную квартиру, которую ранее присматривала сугубо для себя. Тогда-то Броня поняла: она либо во френдзоне, либо Воллерей – птица «тупик», известная своим названием.       Однако, для Рэнд вариант с френдзоной отпал сразу же, как только Сееле обняла крепче обычного и в изгиб шеи выдохнула что-то, схожее с благодарностью: она не запомнила, что именно, только тепло тела сквозь аромат мяты чужой футболки, – а потому остался лишь второй. Воллерей все таки тормоз, но самый очаровательный из всех вместе взятых. ***       — С каких пор ты слушаешь Земфиру?       Как-то раз интересуется Пела, сосредоточенно – настолько, что стол потряхивало, а он у них единственный в комнате – делая конспект.       А она лежала на кровати, отчужденно рассматривая глухой потолок и паутинку трещин на нём. И даже если сейчас он обвалится, то Броне будет как-то по боку. Зато высплюсь, думает. Ей нравилось слушать музыку громко – иногда до боли в ушах, – если вообще не выкручивать на максимум в бесполезных стараниях заглушить рой мельтешащих мыслей в черепе.       Как же миллион – к сожалению, не роз, – размышлений о зацикленных снах и последующим подскакиванием в холодном поту, неровно дыша, и с усталым опять та же хрень.       И это всего одна, а впереди девятьсот девяносто девять с прошением рассмотреть все.       Хрупкие мечты буквально не думать хотя бы на миг рушатся от голоса из внешнего мира и Рэнд сонно промаргивается, вынимая один наушник из уха.       — Что говоришь?       — Почему вдруг выбор пал на этого исполнителя? — Пелагея беспокойно косится на подругу и, словно желая добавить весомости вопросу, добавляет:       — Ты же не любишь такое.       Броня хмыкает, вынимает наушники и поднимается с постели, не спеша отвечать. Усталость неприятно гудела в висках, следовала по пятам, словно ручной зверек-поводырь.       Мерзлый пол слегка поскрипывает половицами, когда Рэнд бродит туда-сюда по комнате в поисках пачки сигарет. Найдя потерю в ветровке, Броня вытаскивает одну и аккуратно закуривает, усаживаясь на высокий и узкий – не предназначенный для посиделок – подоконник.       Вечерняя осенняя свежесть слегка оседала на коже, касалась щек, проказливо позвякивала серьгами и она просто не могла отказать себе в удовольствии вдохнуть полной грудью хотя бы сейчас.       — Понравилось, — Броня выпускает клубок дыма в заблаговременно открытое – лишь москитная сетка и несколько дохлых мух – окно, снова обхватывая губами желтоватый фильтр, — ну, и, знаешь, ассоциации уже сформировались с некоторыми из песен.       — Снова Воллерей? — Пела неодобрительно вскидывает брови, может, и глаза закатывает – Рэнд не видит, но практически на сто процентов уверена, а потому лишь хитро щурится в ответ.       И автоматически кивает. Полагает, что очевиднее некуда. Однако для Пелагеи, обложенной со всех сторон конспектами и учебниками, Броня проговаривает словами.       — Как будто ты не права, — на неоднозначное пожимание плеч, мол: "откуда ж знать", Рэнд негромко объясняется:       — Она любит включать колонку, когда катается на скейте, а я часто там бываю – вот и немудрено, что заест. Тем более, плейлист у нее небольшой, легко запоминается.       — Думается мне, ты пытаешься оправдаться, — в голосе Пелы сквозит дружеское ехидство.       — Разве что чуть-чуть.       Рэнд посмеивается, наблюдает за тем, как Пелагея кропотливо исписывает тетрадь, шумит страницами одной из крупных запыленных книг.       — Так и… она тебе не даёт?       Резкая смена темы неудачной фразой из дешёвого фильма-комедии отзывается у Брони смешком; изо рта выползают дымчатые змеи, кружатся в танце; не спеша рассеиваться, клубятся в москитной сетке и лишь спустя несколько взмахов ладонью тают, ядовито сверкая глазками-пеплом напоследок.       — Причём здесь твоё "не даёт"? Как будто бы я трусь о неё, как медведь о дерево.       — Ты сидела у нее на коленях, дорогая, — резонно замечает Пела, сверкая оправой очков, не отводя взгляда от конспектов. Броня поперхивается: не ожидала, что застанут врасплох, – и не успевает начать возмущаться, как Пелагея продолжает:       — К твоему спокойствию скажу, что она, кажись, была, ой как, не против твоего положения.       — Погоди, ты так говоришь, словно мы с ней встречаемся.       — А это не так?       — Нет, — горечь ответа обволакивает язык сильнее сигарет, безумно хочется сглотнуть, но выходит лишь понуро, обречённо так, выдавить:       — Я безответно влюбилась в Сееле Воллерей, Пела. Мы не пара.       — Но со стороны выглядите так, — нерушимо гнет свою линию Пелагея, добавляет уже нетерпимее:       — Броня, блин, её руки беззастенчиво тебя всю обтрогали, если не раздевали(!), а это всего за то мгновение, которое мне удалось увидеть, пока я проходила мимо вашей аудитории; вы постоянно вместе и даже обсуждали съем квартиры на двоих. Когда ты не идёшь выпить с остальными – она тоже. Когда ты болеешь – она с тобой, таскает тебе лекарства. Абсолютно всё и за год не пересчитать. — Пелагея рассерженно ставит жирную точку около аккуратных буковок. — Для меня всё очевидно, но я юрист, а не сводница, и не хочу влазить в ваши взаимоотношения.       Бумага хрустит меж пальцев; книжки на столе сменяются одна за другой. Пепел мелкой стружкой вертится в воздухе, когда Броня тихо, с проблеском вдохновленной уверенности произносит, словно бы для себя в первую очередь:       — Да, ты права, мне нужно ей рассказать о своих чувствах, поговорить, обсудить и решить недомолвки.       — Вот-вот, я буду только рада, если у вас всё образуется.       С мыслью, что тема разговора исчерпана, Рэнд забывается в безликом виде из окна. Она давно уже пристрастилась блуждать взглядом по жёлтым сотам-окнам советских хрущёвок напротив. При очередной затяжке, задерживаться на мелькающих сонных тенях людей, удивляться чужим конфликтам, а потом неясно бродить тем же взором по пустой – кое-где освещённой тусклым светом одиноких фонарей – внешней улице, расположенной сразу же за сетчатым забором студенческого общежития. Будто дразнит свободой, думается. Часто она отвлекается на редкие компании, слыша эхо прыгающего, заливистого гогота. В те моменты, словно в суровую реальность возвращается. Вспоминает, что они далеко не в романе – в лучшем случае, в божественной комедии Данте, и Пела точно бы оценила эту фразу.       Пелагея, как по таймеру, захлопывает учебник, устало поправляет очки и, завидев меж пальцев сигарету, сразу же меняется в лице, точно ощетинившаяся кошка шипит:       — Курить в общежитии нельзя, — в сотый раз повторяет, а Броня мысленно празднует юбилей, — а ну слезай!       — Прекращай, да и поздно уже: никто снаружи не увидит.       — Скажи это вахтёру, который решил прогуляться на ночь глядя, — напоминает Пела и подрывается с места, шаги ее едва слышимы из-за теплых носков с забавным рисунком пальм, — В прошлый раз ты уже получила выговор, а я задолбалась придумывать отмазки в защиту тебя. Ты ведь всегда сбегаешь посреди разбирательств! И как мне надо было понять, что отмаза с пожарной сигнализацией уже была неделю назад? Мне из-за вранья тоже прилетело.       А Броне-то и сказать нечего. Тупо молчит, закашливается горечью сигарет, ибо забыла, как дышать.       В светлой глубине глаз Пелы плещется смесь раздосадованной тревоги и праведного гнева, и Рэнд в любой другой ситуации просто отмахнулась бы, посмеялась, перевела в шутку, но что-то не удается улыбнуться.       Аж челюсть сводит, но не хочется притворяться, по привычке деланно кривить губы в подобии улыбки и из раза в раз повторять заветное всё в порядке. На задней стенке сознания мимолетно проносится последнее сообщение, которое она видела на экране мобильника перед тем, как поставить на зарядку в другом конце комнаты.       20:56 Сееле:       «Тебе стоит попробовать быть честной с собой и не заметишь, как станет лучше»       Броня виновато отводит взгляд, потому как невыносимо; всё же тушит сигарету о что-то схожее с пепельницей.       Хотя бы из уважения к своей подруге, Рэнд не могла поступить иначе. Та ведь и прикрывала всегда, поддерживала, а в последнее время конспекты для неё таскает, пока сама Броня безбожно прогуливает отсутствует на парах. Не её вина, что в груди ноет; что желание наконец освободиться от напускной маски девы Марии рвёт на части, вскрывает ребра, как раковину мидии на званом ужине.       — Прости, — Броня обнимает руками колени, обводит взглядом зубчатые верхушки деревьев среди темени. — Паршиво мне, что-ли.       — Это заметно. — утверждает, почти чеканит учительским тоном рассудительная Пелагея, а для Брони звучит, как приговор, будто ножом по сердцу.       В тоскливом желании спрятаться, Рэнд утыкается лбом в сгиб локтя, прикрывает веки. И только затем выдыхает остатки сизого отчаяния:       — Не знаю, как описать, но я будто на перекрестке стою. С одной стороны, хочется отпустить тот образ идеальной дочери, потому что не я это, да и невозможно быть таковой. А с другой… боюсь что-то менять.       Пелагея свистит носом при выдохе, опирается виском о створку открытого окна; складывает руки на груди, не в такт постукивая пальцами – Броня знакома с сим жестом Пелы ещё со старшей школы: выказывает таким образом крайнюю степень внимания. Принципиальная трудоголичка, что с неё взять.       Какое-то время Рэнд слушает глухое уханье сов вдалеке, ритмичное дыхание ночной тишины.       — Подруга, ты что-то совсем раскисла. Давно анализы сдавала?       Броня слабо усмехается; её попытка пихнуть в бок шутницу проваливается – та отступает на шаг, а потом обратно возвращается на место; тяжко вздыхает.       — Ладно-ладно, я поняла. Ну, я не психолог, Бронь, а потому мои советы могут навредить тебе, — Рэнд согласно мычит, ощущая в тоне нотки усталости, сочувствия и искренности. Пела звучит поучительно, даже слегка по-матерински, — Ты очень сильно погрузилась в себя, словно пытаешься найти какие-то ответы. Но, по моему скромному мнению, они сами найдут тебя, когда ты начнёшь просто жить. Поступать так, как хочется; смеяться, когда ты сама того пожелаешь, проводить время с людьми, которые тебе симпатизируют. Попробуй отпускать постепенно, а не прыгать с обрыва. Понимаешь о чем я?       — Возможно, — глаза щиплет, а к горлу ком подкатывает, но Броня одергивает себя приятными образами в голове, чтобы прервать вереницу накатывающей грусти. Воллерей по удивительному и в такой же степени забавному обыкновению всплыла в сознании первой. — Хочу увидеть Сееле.       Чёрт, неосознанно вырвалось.       — Ну так действуй, — задушевно звучит с акцентом со стороны и Рэнд думает, что это стало бы её личным поводом вариться в котле где-то в аду, если бы она не узнала владелицу голоса.       И всё же Броня неверяще поднимает голову: точно ли на пороге комнаты стояла она?       Тихий стон облегчения катится с губ, когда ожидания оправдываются.       Воллерей. Её причина скуривать на пару сигарет меньше и реже, чем обычно. Потому как Сееле не нравится запах табака – запомнила, что та обожает мяту, – да и, чего таить, она пиздецки влюблена.       По уши втрескалась в неё, в дурацкие приколы, в лёгкую сутулость и растрёпанные волосы; в грудной смех и слова паразиты; в черную майку, долговязые пальцы, крутящие связку ключей, – она ещё шутит, что таксует для души, – и старый – Броня каждый раз рассматривает наклейки на нем – скейтборд, с которым Воллерей никогда не расстается.       Конечно же, Сееле предлагала научить кататься – теперь каждый раз предлагает зелёнку с тенью смешинки на губах и с тем же неизменно заботливым взглядом. И Броня тает, растворяется в чувстве свободы, подаренной Сееле. Всего-то старый скейт и Воллерей, но Рэнд достаточно. Для неё стало излюбленной традицией лететь в кусты после неудачного трюка, принимать чужую теплую руку помощи, падать в объятия и удивлять Сееле – воплощение душистой сирени и приземлённых фиалок, – сорванным ранее, одуванчиком в зубах.       Та всегда смеётся и невзначай говорит, что ей нравятся ромашки: ведь на Броню похожи.       И вечером безуспешно старается выстирать джинсы Брони от сока тех самых одуванчиков.       Рэнд – Господи, это так глупо – словно бы в песне Алёны Швец, где «эй, скейтер, мальчик – летний ветер, укради меня навечно». Единственное, что не мальчик (ну и пофиг, если честно), но да, Воллерей вполне себе как тот самый летний вечер; в порванной кепке и со свежим мятным Dirol'ом.       — Ты… — Рэнд думается, что слова теряются в гулком сердцебиении, — как ты здесь оказалась?       Кажись комната стала светлее от той переполняющей взаимной радости – только эффекта милашных цветочков не хватает, – а на деле всего лишь машина за окном проехала, фарами блеснув. Броня сверлит силуэт в дверях, переводит обескураженный взгляд на Пелу – та всеми немыми знаками открещивается от призыва сего фиалкового урагана, – и обратно на Воллерей.       — Так ты ведь меня сама пригласила, — губы дёргаются в приветственной улыбке, — я зайду? А то палевно немного так стоять.       — Я сейчас к тебе выйду, — Рэнд спрыгивает с подоконника, а Сееле коротко кивает, скрываясь за дверью.       Броня самими глазами извиняется перед подругой, накидывая голубую ветровку на плечи. Та однако и не выглядит расстроенной, даже в каком-то роде провожает понимающими светлыми озёрами.       На прощание шепчет:       — Я прикрою, если что. Но с тебя гранатовый сок.       И подмигивает. Не смотря на все справедливые упрёки в сторону Брони и бубнеж, она все равно готова подсобить, и Рэнд не может иначе, как крепко обнять подругу.       Броня обещает себе, что будет благодарна Пеле вечность и немного дольше. ***       Броня не устанет повторять: ей ужасно повезло. И не то, чтобы у нее был гарант на сию удачу.       — Бронь, — негромко обращаются со спины, чужая ладонь с вечно горячими – Рэнд как-то раз хотела повести владелицу этих рук к врачу – пальцами деликатно скользит по шее, убирает бледные пряди, пропуская сквозь, — спишь?       — Жонглирую слонами, — бурчит беззлобно Броня, жмурясь от того, что волосы уже не прикрывают лицо от холодного, зимнего солнца. Нужно будет купить хоть какие-то занавески, думает. Неспешно потягивается, вздрагивая от контраста между нахождением под одеялом и за пределами уютной кровати, а потому снова по уши прячется от съежившейся прохлады комнаты, поворачиваясь лицом к девушке. — Сегодня на первую пару, что-ли? Почему так рано…       Снять квартиру вместе с Сееле стало лучшим решением в ее жизни по многим причинам. После решения бросить курить и начать встречаться с Воллерей, конечно же.       Сееле поднимается на локтях, ленивым любовным взглядом обводит контуры лица.       — Ну, первую пару мы уже проспали, — заведомо кинув взор на настенные часы, Сееле медленно прокатывает слова на языке, словно бы ее это абсолютно не волновало. А вот Броня подскакивает, как ужаленная, чуть не встретившись лбом с чужим подбородком. Морщится от резкости подъема, пережидает темноту в глазах.       — Блять, сегодня же экзамен, да?       — Успокойся, он был вчера. — Воллерей падает обратно на подушки и утягивает Броню за предплечье к себе. Она послушно ложится рядом, укладывая подбородок на сложенные руки, находящиеся на грудной клетке Воллерей. — Я предупредила старосту вчера, что нас не будет.       — Обострение хитрости?       — Именно.       Они обе смеются, обмениваются короткими чмоками.       И всё же, Сееле стала для неё сплошь и рядом сборником необычайной неидеальности – ну как можно сморкаться на всю аудиторию и потом так очаровательно улыбаться? Упасть в лужу, поскользнувшись на ровном месте, и так искренне счастливо сверкать глазами? – и Броня увлеченно им зачитывается, как самым мудреным чтивом.       Считает, что идеальнее не найти.