Будни хикки

А Санни до шестнадцати лет и не могла подумать, что такая хрупкая, светловолосая и с ангельскими голубыми глазами девушка, как Азалия, могла причинить ей столько физической боли. Она даже не имеет в виду, что она сделала с ее глазом — любой дурак может воткнуть острый предмет туда. Одной темной ночью на Санни накатывают навязчивые мысли. Она просыпается от боли на странной кровати. Она наизусть знает все неровности на своем матрасе, текстуру простыни и запах своей комнаты, и сейчас эта постель кажется ей чужой. Ее мучает воспоминание, она вновь и вновь переживает это, плачет, мечется по кровати, впивается пальцами в простыню, но мысль не уходит. Комната цветочницы окутана тьмой, но даже так Санни видит, сколько беспорядка они успели тут натворить. Азалия хватает ее за волосы. Она что-то говорит, плача, и начинает прилагать голову Санни к полу. Несколько раз. Очень много раз. Она пытается отстранить сошедшую с ума подругу, но та оказывается реально сильной. Удар. Санни чувствует под затылком что-то липкое, ее волосы в этом, перед глазами лишь одна темнота, уши слышат лишь жуткую звенящую пустоту, а руки устали бороться, но Азалия продолжает бить ее об пол. Что-то мерцает в этой черноте. Это металл. Он прямо перед ее глазом. И в следующую секунду — пронзающая боль в глазнице, невыносимая, острая. Кровь, смешанная со слезами, течет по лицу, Санни вскрикивает и уже из последних сил хватается за сознание. На яву пустая глазница Санни тоже болит. Тупая боль, от которой она стискивает зубы и мычит в мокрую подушку. — А, Санни! Тебе плохо?! — слышит она звонкий перепуганный голос. Это же голос Чел... Точно… До Санни только сейчас доходит: она же осталась на ночевке у своей лучшей подруги. Та предоставила ей свою кровать, а сама смастерила себе форт на полу из пледов, подушек и стульев. Санни медленно кивает. Она чувствует, будто ее череп сверлят, и инфернальный шум, через который пробивается частое дыхание Челси, звучит так же. — С-сейчас! Я, а… — Она напугана, вцепляется в запястье Санни и пытается собрать в еще сонном разуме реальность и понять, что ей делать. Азалия еще раз погружает в глазницу Санни садовый секатор. Больно, как больно… — Я-а… Я могу сбегать за… Но Санни резко хватает ее руку в свое и тянет на себя. Прежде чем упасть на кровать, узкую из-за стоящего у стенки ряда плюшевых игрушек, Чел успевает включить ночник, и комнату озаряет нежно-теплый свет вместе с напуганным вздохом хозяйки комнаты. — Не уходи… — шипит сквозь зубы Санни, повернув голову так, чтобы ее ноющий глаз спрятался в глубине складок мягкой подушки. — Э… Ладно, я не уйду… — В голосе слышна улыбка, но ее сердцебиение все еще быстро, а дыхание сбивчиво. Чел устраивается на самом краю кровати, поджав под себя колени, и позволяет одной своей руке быть зажатой в хватке худых дрожащих конечностей Санни, а второй держится за угол прикроватной тумбочке, чтобы не упасть.

***

Приступ прошел через несколько минут, казавшихся для Санни часами. Она металась по кровати и раз за разом переживала в голове один и тот же момент, как в дне сурка, бесконечно, снова и снова Азалия вонзала ей в глаз садовые ножницы, душила, била ее голову о пол и кричала про «Что-то», от которого она хотела спасти лучшую подругу. А вслед за каждым воспоминанием — новая волна боли в разных местах черепа, которая рано или поздно, но начала утихать. Санни успокаивала дыхание, а вскоре смогла подняться в сидячую позу, опираясь на Чел. Она гладила подругу по голове, но боялась обнять, что было странно для такого любвеобильного и тактильного человека, как она, которая прежде пыталась воспользоваться любой возможностью, чтобы прижать к сердцу маленькую, худенькую, бледную Санни. — Ах… Боже… Все прошло? — выдыхает Чел, пока чужие пальцы впивались в ее плечи, а у щеки раздавалось частое дыхание. Санни кивает. — Это что… Один из твоих непредсказуемых приступов? И снова кивок. Но в этот раз Санни поднимает голову и смотрит на подругу одним глазом, пока второй, изуродованный, закрыт веками, по которым проходит маленький шрам. Она указывает пальцем на этот глаз. Челси понимающе, но также и испугано вздыхает. — Ладно, все хорошо! — тихо восклицает Чел, широко улыбаясь дрожащими губами. — В следующий раз просто прими обезбол! И… Это когда-нибудь пройдет, это же не навсегда! Санни набирает полную грудь воздуха. — Это как раз навсегда. И никакое обезболивающее тут не поможет. Санни устало кладет голову на плечо и приобнимает подругу, ее ладони мечутся по чужой спине, пальцы то хватаются за кожу сквозь ткань пижамной рубашки, то отпускают, нелепо гладят, как слепцы, ищущие помощь. В комнате прохладно, по телу Санни пробегают мурашки. Она всхлипывает. — В этом моя жизнь, Чел… У меня всегда что-то болит, или я хочу есть, или спать, или ничего не хочу, совсем не хочу ничего, даже причинять себе боль или спать, совершенно ничего… Выпученными и красными глазами Санни смотрит на противоположную стену незнакомой комнаты, украшенную полкой с наградой. Под этой полкой, в густой темноте, в тени, падающей благодаря теплому свету фонарей с улицы, появляется… Что-то… Пережив мгновенное онемение, девушка закрывает глаз и прячет лицо в ложбинке между плечом и грудной клеткой Чел, которая неуверенно, но кладет на спину Санни свои руки. — Я могу тебя… Сделать счастливой? — шепчет Чел, и по ее щеке неожиданно стекает слезинка. Это фраза звучит весьма неоднозначно, что заставляет Санни вздрогнуть и окаменевшими руками вцепится в спину Челси. — Нет, ты не подумай неправильно, хе-хе! Ты навсегда будешь моей самой… близкой подругой. — Пожалуйста… — всхлипывает Санни. На плече и груди Чел уже появилось мокрое пятно. — Ты же такая… Добрая… Ты будешь всегда беспокоиться, когда у меня начнутся… При тебе приступы. Ты… Ты-ы-ы… Санни уже не может закончить предложение и просто начинает негромко ныть, заливаясь слезами. Нежно укачивая ее, Чел шепчет успокаивающие слова. — А я буду помогать с этим справиться, — улыбается Челси и все же прижимает к себе подругу. Вместе, не разрывая объятий, они засыпают в подушечно-одеяльном форте на полу при свете ночника.