На тропе по чащобе...

      Листва, изгнивающая от постоянной сырости, отвратно чавкала под подошвою сапог, чёрный лес окутало шалью молочного тумана, сквозь пелену которой не углядеть и дальше собственной вытянутой ладони, на небе низко застыли свинцовые тучи, мертвецкий холод пробирает до души, колючей льдистой крошкой, осыпаясь по спине под рубашкой и плотным чикмяном.       Антун – юный батыр, на днях только ступивший на тропу борьбы с нечистью, что досаждают собой людям, и досада эта не ограничивается одной кражей коз, да умерщвлением несчастных кур. Он ступает по самой чаще леса, уверенной рукой сжимая канжар, а сам дышит смятенно, озираясь по сторонам. Чует затылком, что дошман близко.       До слуха стрелой доходит треск за спиной, живо батыр оборачивается всем телом – никого не встречает, только туман едва всклочен, языками своими подступает к ногам юноши. Кадык гуляет под шарфом из шерсти, а во рту сухо и сглотнуть-то нечем. Неслышно и шума качающихся крон деревьев, тишина гнетущая, что собственные мысли громче всякого крика. Пальцы на рукояти канжара белеют, не выпуская оружие из стальной хватки, а правильно бы было достать кылыш из ножен, но вот только деревьев в округе полно – не размахнёшься, а встрянешь.       Снова треск, теперь над головой, и Антун мечет взгляд вверх над собой, вскидывает вперёд своё оружие. На него изнурённо глядит чернявый и однорогий – то дух леса, и он же здешний хозяин. Дух в простой рубахе, кудлатый, на широкой ветви сидит и вяло опершись плечом о массивный ствол дерева молвит: - Ах, хатта көмеш тә түгел - шелестит разочарованно одними губами нелюдь, а сам приценивающе рассматривает юношу, и улыбка скользит по лицу, - һин әле йәшһең. - Ты тот шурале, что жизни не даёт деревне, за лесом которая? – голос грозен, ведь батыр обучен, хорошо натренирован, рука твёрдо держит канжар пред собой, но во взгляде, полном зелени, так и плещется испуг, а грудь вздымается в частом дыхании: одно ли дело о нежити в книгах читать, да от матёрых мужей ратного дела о них слушать, другое совсем – столкнуться лицом к лицу, гоня прочь страх и волнение.       Скука на лице рогатого сменяется вмиг. Быстро омрачается он, сводит брови к переносице так, что лоб рассекает складка кожи, и ловко спускается с насиженной ветки. Босыми ступнями, под хлюпающий звук зыбкой земли подходит к юноше шурале, а тот отходит спиной, поудобнее перехватывает холодное оружие, да выдыхает тревожно в лицо собеседника. - Я тот шурале, но жизни не дают они мне – шёпот сухой, как треск остывшего угля и как запах горькой полыни оседает комом в горле. Глаза, что секундой ранее горели злобой, теперь смотрят больно и пальцы, от взгляда этого немеют, такие глаза эти ясные и светлые, подобно безоблачному небу во время августовской жатвы. Глубокой жалостью отзывается сердца батыра. - Смеют вторгаться в этот лес, что мой по праву и да тревожат зверьё, что под моей заботой, – говорит надломлено хозяин леса и отступает, смотря глаза в глаза и пытаясь найти что-то во взгляде напротив. - С деревни той, - Антун прочищает горло от кома, но вкус полыни так и остаётся на языке, - охотник пропал в лесах твоих. Для того я и пришёл, разобраться, - ладонь с канжаром слабеет и уверенность, коей и было не столь много, растворяется совсем. Шурале усмехается, цыкает под нос, взгляд отводит и наблюдает сквозь сгустившийся туман. - Ул ахмаҡ, спугнул то я его только, а он уже со страху в болота зайцем убёг. Не трогал я его, - и снова глаза, что как чистый, бьющий родниковым ключом источник, смотрят на батыра. Впору бы насторожиться и вспомнить все учения воинские, да крепче перехватить оружие в ладони, да только не смеет сил в себе сыскать юноша, пленён мерцанием синих глаз, на дне которых столько скорби. - Раньше они, охотники да жители, без добрых слов, да подношений ко мне не совались… - вздыхает ясноглазый, подступает поближе к парню и длинными пальцами берёт из его рук канжар, изучает железку, а очарованный Антун и не прочь, следит только за ним и его действиями. - Годами ранее, оставляли они и ножи, и кто шкуру выделанную, кто стряпню домашнюю, чтоб лес их не забрал, чтоб целые с добычей хорошей ушли или путь лёгкий проложили до деревни другой. А ныне забыли все о доброй традиции, не чураются и помои опорожнять поутру на опушке, да сор оставлять, – и вкладывает обратно канжар в ладонь юного батыра, да только не отходит от него, в глаза смотрит, а через них в самую душу. - Убьёшь теперь меня?       Сбитый с толку Антун бегает глазами от лесного хозяина к оружию своему в руках. Помнит он наказ людской, избавить их от недруга чащобного, как подобает его батыровому делу, только не согласен с ними теперь юноша: не может взор этот горящий ясных глаз зла удумать. Сколько бы мук ни пришлось на век духа лесного, взгляд этот обиду к себе стерпит, примет её и засечкой на коре древесной оставит шрамом на сердце собственном. Стряхивает с себя Антун наваждение и вновь набирается уверенности, понимает он, что бы ни писали в книгах, и что бы не рассказывали там матёрые мужья дела ратного, не вся нечисть желает зло людям нести. Быть может, люди сами на то зло навели. И возвращает он в руки лесного повелителя канжар свой. - Я с ними переговорю, обсужу как подобает, - глазами округляется шурале на слова батыра, но принимает подарок, да к груди кладёт. - Дай только знать имя своё, чтоб передал я, чьи владения они смеют тревожить, - уверенность железная в глазах цвета мягкой травы играет бликами утренней росы, и туман расступается в их блеске, и солнце пробивается сквозь кроны деревьев. - Арслан, - в тихой растерянности представляется дух лесной. - Антун, – ответно представляет себя юноша, рябея кончиками ушей, поправляет ремень и кушак, что без канжара облегчали, а ясноглазый сияет улыбкой, добреет и лес вокруг, уже не так гнетёт своею мглой.       Батыр вежливо кланяется Арслану и ступает на тропу, что ведёт обратно в деревню, учить теперь его жителей выказывать должную благодарность владыке леса, а улыбки шурале касается тоскливая тень.       На дюжине шагов Антун спиной разворачивается к лесному хозяину: - Я загляну на днях, Арслан, обязательно! – и машет рукой в прощальном жесте, высоко её подняв, и далее молча продолжает свой путь.       Отступает тень грусти и печали с прояснившейся улыбки хозяина леса, да в груди теплеет. Окончательно и туман исчезает, дозволяя наконец солнечным лучам, коснутся россыпи хрустальной росы на зелёной, как глаза Антуна, траве. И чуется, что перестанут отныне лес чёрным величать, поскольку и сердца лесного хозяина тронул солнца свет.