Нашли друг друга

Шрамы покрывали почти всё тело. Они были пожелтевшие, сливались с кожей. Я носила более закрытую одежду, поэтому они были видны только мне. *** Вечером дня выписки, я опять оказалась в кабинете Профессора Люпина. Надо было всё объяснить. Через 'не хочу', 'он сам все понял'. Люпин стоял у окна и смотрел на лесной пейзаж. --- Садись, Авани. Нам точно есть о чем поговорить. - Он не удосужился даже посмотреть на нее. Просто глухие слова. Авани села на кресло около его стола, где было много разбросанных книг и непроверенные работы старшекурсников. --- Профессор, вы думаете как я связана с Джонном? Всё просто. Он меня обратил. Из-за него я стала вампиром. Я виню себя, что пошла в лес, что не смогла убежать, и что обречена навсегда. Джонн воспринимает меня, как дочь. Не более. Ложь. И я доверяю ему. Вся 'стая' относится ко мне доброжелательно. И если вы хотите наказать Вертинского, то вы не сможете. Жалуетесь министерству, директору. У него есть связи везде. Ему все равно. Кто зашёл на его территорию — обречен - Я выдохнула. Нет, не могла больше объяснять. А Люпин даже не дрогнул. --- Авани, ты думаешь меня это волнует, именно он тебя почти убил. А когда увидел, что натворил, убежал как трус. - Вот тогда он обернулся, в глазах был холод. Не доброта, забота и не злоба. Холод. Тогда всё стало ясно. Он думал не о том, как нажаловаться. Он думал, что я пострадала. Этот холод был не тем, что сковывает движения, а тем, что заставляет сердце биться медленнее, выравнивая дыхание. Я невольно сжала края своих плотных рукавов, чувствуя пальцами рельеф шрамов на предплечьях. Они зудели — фантомная боль, напоминание о зубах, которые разрывали мою человеческую жизнь на куски. Люпин сделал шаг от окна. Его поношенная мантия казалась почти серой в сумерках кабинета. На столе слабо дрожало пламя свечи, выхватывая из темноты корешки книг по защите от темных искусств. --- Вы не понимаете, - мой голос прозвучал тише, чем я планировала. - Он не трус. Он... он дал мне силу. Он спас меня от смерти, которую сам же и принес. В этом мире монстров это считается милосердием. --- Милосердием? - Люпин горько усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то волчье, опасное. — Ему нужна была кровь, не более. Авани, ты ему не нужна. Или нужна, как милое личико. Он подошел к столу и, наконец, сел напротив. Теперь, когда свет падал прямо на его лицо, я увидела, насколько изможденным он выглядел. Его собственные шрамы — тонкие белые нити на лице — казались картой боли, которую он носил годами. В этот момент я вспомнила, кем он был. Оборотень. Человек, который знал о проклятиях крови больше, чем кто-либо в этом замке. — Почему вы так на меня смотрите? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Хотите сказать, что я теперь такая же, как вы? Изгой? Поломанная вещь, которую Министерство занесет в реестр опасных существ? — Я смотрю на тебя так, потому что вижу ложь, которой ты пытаешься укрыться, как этой закрытой одеждой, — Люпин сложил руки в замок. — Ты защищаешь Вертинского не потому, что любишь его или доверяешь ему. Ты защищаешь его, потому что боишься, что если он окажется монстром и трусом, то и твоя жертва окажется бессмысленной. Если Джонн — предатель, то кто тогда ты? Просто случайная жертва? Слова ударили под дых. Я поднялась резко с кресла, едва не опрокинув стопку непроверенных эссе. --- Опять видишь меня, отлично. Продолжай и мое доверие к тебе исчерпается. Будь таким. Будь лоялен только к Гарри. А я монстр, которому место в клетке с мертвой белкой. — При условии, что ты будешь под присмотром, — перебил он, его голос оставался ровным, но в нем появилась стальная нота. — И этот присмотр осуществляю я. Не потому, что боюсь, что ты кого-то укусишь. А потому, что я боюсь, что ты позволишь Джонну Вертинскому окончательно забрать твою душу. Я замерла. Шрамы под одеждой словно запульсировали. Я вспомнила ту ночь. Холод земли, запах хвои и невыносимый, сводящий с ума жар в шее. Я помнила, как Джонн смотрел на меня — в его глазах не было жалости, только любопытство, выживу я или нет. Я медленно опустилась обратно в кресло. Силы покинули меня так же внезапно, как и гнев. --- Он говорит, что Министерство никогда не примет таких, как мы, — прошептала я, глядя на свои колени. — Что школа — это временное убежище, иллюзия. Что рано или поздно магическое общество вышвырнет меня на обочину, и тогда только он протянет мне руку. Люпин вздохнул, и этот звук был полон такой бесконечной усталости, что мне стало стыдно за свою вспышку. --- Он прав лишь в одном: мир жесток к тем, кто отличается. Но он лжет в главном. Твоя судьба не определена твоим состоянием. Ты думаешь, эти шрамы — твоя позорная метка? — Он указал на свои руки. — Я ношу свои шрамы десятилетиями. Они не сделали меня рабом того, кто меня укусил. Профессор встал, подошел к шкафу и достал небольшой флакон с прозрачной жидкостью. Он поставил его на край стола перед Авани. — Это не аконитовое зелье, оно тебе не нужно. Это укрепляющее. Твой организм тратит слишком много сил на регенерацию тех старых ран. Шрамы желтеют, когда тело истощено. Ты не пьешь крови достаточно, Авани. Ты пытаешься заморить «зверя» внутри себя голодом, но так ты убиваешь только саму себя. — Вы хотите убить его? — спросила я прямо. — Вертинского. Вы ненавидите его за то, что он сделал со мной? Люпин на мгновение замолчал. Он снова повернулся к окну, где луна уже начала золотить верхушки деревьев Запретного леса. — Ненависть — это слишком легкое чувство, — произнес он, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы ты поняла: ты не принадлежишь ему. Твоя жизнь, твоя кровь, твои шрамы — это только твое. И если для того, чтобы ты это осознала, мне придется столкнуться с Вертинским и всеми его связями в Министерстве... что ж, поверь, я видел вещи и пострашнее, чем амбициозный вампир с политическими покровителями. Я почувствовала, как в горле встал ком. --- Завтра полнолуние, — сказала я, поднимаясь. — Вам тоже будет тяжело. Люпин слегка улыбнулся — на этот раз той самой доброй и чуть грустной улыбкой, которую знали все ученики. — Мы все носим свои тени, Авани. Иди в гостиную. И, пожалуйста... надень завтра что-нибудь более яркое. Черный цвет тебе идет, но он слишком напоминает о ночи. А ты всё еще принадлежишь утру. Я вышла из кабинета, сжимая флакон в руке. Коридоры Хогвартса были тихими, портреты спали в своих рамах. Надежда. Самое опасное и самое сильное оружие из всех существующих. Джонн Вертинский думал, что сломал меня, превратив в подобие себя. Но он забыл, что иногда, чтобы построить что-то по-настоящему крепкое, старое здание нужно разрушить до основания.