Lorem ipsum

      Широко закрытыми глазами Ген пересчитывал планеты.        Маленький красный шарик — раз — это, должно быть, Меркурий. Голубой шарик побольше — два — Венера. Земля — фотографии Земли из космоса Ген видел сотни раз, это точно она — три. Значит, дальше Марс — Ген его тоже узнал — четыре. Юпитер — пёстрый гигант — пять. Сатурн — руку протяни и коснёшься его острого кольца — шесть. Уран, Нептун — синие сферы — семь, восемь… Девять.        Девятый лишний шар висел мёртвым камнем.       Ген пересчитал планеты ещё раз и снова убедился, что их на одну больше.        Как будто это единственное, что должно смущать.        Ген видел не меньше десяти выстроенных в вертикальный ряд Лун: от тонкого серпа до полного месяца, видел бурлящее плазмой Солнце, видел соединённые линиями созвездия, видел планеты, начиная с Меркурия и заканчивая Нептуном…       Здесь — где именно «здесь» Ген понятия не имел — нет света, но и нет тьмы, нет людей, но и нет тишины.        Здесь нет теней.        Зато здесь есть небо, здесь есть звёзды, здесь есть холодное неслепящее Солнце, десять видов Лун, восемь планет… И Плутон.       Чёрт побери, это был мир, где Плутон входил в список планет!       Ген смеялся, как ребёнок.       Он помнил, когда сказали, что всё — средневековье кончилось, теперь нормальных планет восемь, забыли, обнулились. Плутон отправлен в утиль к карликам и астероидам. Учебники переписали, а новому поколению достались энциклопедии без странной картинки с сумасшедшим шариком в конце ряда, не желавшим вертеться вокруг Солнца по красивой сферической траектории. Такого трикстера потеряли!       А тут об этом не знают.       Боже, как смешно!       Ген продолжал смеяться, даже когда встал к небесам спиной и направился, куда глаза глядят. Он не знал, где он, а значит, в сущности, всё равно, куда он может попасть. Какая прекрасная возможность — просто идти!        Главное, как говорится, не сворачивать.       Не сворачивать у Гена получалось плохо. Он шёл босыми ногами то ли по лесу, то ли по призрачному городу, петлял меж троп-улиц, продирался сквозь стволы-стены, пока наконец не уткнулся в глухой тупик.        Лабиринт сгущался.       Тогда Ген впервые обернулся и заметил, что оставляет за собой цветы.       — Откуда вы? – Ген присел и взял в руки несколько бутонов паслёна.        Такие же большие, как на рукавах его кимоно.       Ген доселе не обращал внимание, во что одет, но теперь с любопытством начал себя осматривать. Переливающаяся фиалковым заревом ткань обнимала плечи, грела и даже тихонько мурчала — словом, жила своей жизнью. Ген попытался раздеться, но кимоно обиженно зашуршало, утекая из-под пальцев. Тогда Ген примирительно погладил его, и оно снова заурчало тёплым котом. На подоле щебетали быстрые ласточки, у ворота распускался серебряный плющ, а с рукавов сыпался чёрно-белыми бутонами паслён. Ген взмахнул рукой — вихрь цветов взвился в воздух, очаровав тонким ароматом сладких ягод.       Детское счастье захватило сердце.       Ген взмахнул ещё раз. И ещё. Он кружился, широко расставив руки, пока не окрасил мир вокруг себя одними лепестками.        Не переставая, как птица, размахивать руками, Ген вернулся по цветочному следу, дошёл до развилки и пошёл туда, где его ещё не было.        Местность всё больше и больше напоминала Токио. По крайней мере то дерево вдалеке выглядело точь-в-точь «Tokyo Skytree» с большим шаром на царапающем безумное небо острие. И чем ближе Ген подходил к башне, тем серее становилось небо и тем больше вокруг него клубились эфемерные бестелесные существа. Ген окрестил их «призраками». Они, кажется, вели безобидную жизнь: перебегали тропу, жались по бокам, перетекали друг в друга, развеивались дымкой. Они плакали. Они пели. Они выли. Они были живыми. И им было плохо.       Ген попытался коснуться хотя бы одного, но призраки ускользали, как конец радуги. Несколько раз Ген протягивал руку, и каждый раз безуспешно.        — Почему вы не хотите общаться со мной? Я делаю что-то не так?       Несколько рыдающих призраков остановилось неподалёку и, Ген готов поклясться, посмотрели на него. Они точно его слышали.       — Может, попробуем вот так? – Ген взмахнул рукавом, взметнув в воздух лепестки. Призраки отпрянули. Все, кроме одного. Один призрак остался стоять, воздевши руки, осыпаемый цветами. Тогда Ген чуть осмелел и, как фокусник, вытащил цветок из рукава, протянув его новому знакомому. Цветы же способствуют развитию дружеских отношений, не так ли?       Призрак аккуратно коснулся протянутого бутона.       И тут земля содрогнулась.        Ген чуть не упал. Он выронил цветок из рук и присел, пытаясь найти опору, а все призраки тотчас же бросились врассыпную. Гул и грохот ранили саму суть сильнее стаи беспокойных ворон, несущихся вперёд острыми клювами. Ген обернулся на звук и обомлел. Перед ним стоял монстр.       Огромный грязный ком тьмы размером с дом смотрел Гену прямо в душу и уже замахивался хлёстким сгустком, чтобы… Ген не успел подумать чтобы «что», его отбросило на несколько метров, а затем раздался грохот. Ген отчётливо слышал в нём крики птиц и вой урагана. Мягкое кимоно смягчило падение, обхватив хозяина, но это не помогло избавиться от страха, слепоты и потери ориентации. Голова кружилась, ноги задеревенели. Если бы монстр попал, от Гена бы ничего не осталось. Если бы кто-то не отбросил… Ген снова почувствовал, как его пытаются поднять и увести. Зрение прояснилось.       Тот самый призрак.       Он трясся, как тень листвы в ветреный день, но упорно цеплялся за Гена и указывал ему, что надо бежать. Срочно.       Ген попытался хотя бы встать.       Монстр оказался быстрее.        Гена снова оттолкнули. Истекающая грязным месивом лапа схватила не успевшего сбежать призрака и крепко сжала. Призрак жалостливо вскрикнул. В монстре открылся огромный, занимающий половину его многометрового тела зубастый рот. Ген лишь протянул руку и просипел: «Нет!»        Но монстр уже разрывал призрака пополам.       Сердце остановилось вместе с осознанием катастрофы. Из глаз полились слёзы.       Быстро насладившись трапезой, монстр огляделся и, увидев Гена, довольно оскалился, облизнувшись. Ген не мог встать.       Ни вздохнуть. Ни моргнуть.       Он прирос к земле от страха и отчаяния. Кимоно тоже испуганно сжалось вокруг тела. Смирение, так похожее на бессилие, скрутилось в груди тугим узлом. Ген готовился к смерти.       Монстр тянул лапу.       — Не в мою смену!       За выкриком в воздухе затрещало электричество, а потом слепящая вспышка и мгновенный взрыв оглушили Гена. Ещё несколько взрывов последовали незамедлительно.       Когда Ген прозрел, он увидел перед собой… Кого-то. Этот кто-то стоял спиной, сжимал в руке непонятный механизм, а ещё не улёгшийся ветер развевал его белый плащ. Ген не видел лица спасителя из-за капюшона, но даже так почувствовал, что теперь в безопасности. Интуиция подсказывала, что этому человеку можно доверять.       Монстр лежал поверженной горой мусора.       — Идиот! Ты что творишь?! Самоубийца что ли?! Нахуя ты полез в самое тонкое мес… – спаситель повернулся к Гену и осёкся. – …то.       Ген, ещё не совсем пришедший в себя, молча уставился на спасителя. Он носил странную металлическую маску с множеством мелких дырок в области глаз. Голос искажался внутри металла, но даже так Ген понял, что сделал что-то не то.        Или что Ген сам по себе «что-то не то».       — Так, сраные кванты, идти можешь?       Ген кивнул.       — Поднимайся и уходим, – спаситель взмахнул рукой и устройство, испустив свет… исчезло? – Немезис скоро очухается.       — Немезис?       — Жопу поднял и за мной, что я непонятного сказал?       Ген заткнулся. Ген всё понял. Потом вопросы задаст. Он попытался встать как можно быстрее, но ноги отказывались двигаться.        — Какой же ты бесполезный, – Гена подняли за шкирку, поставили и буквально пнули в сторону леса. Какое знакомое чувство. – Живее!       — Там монстр… – Ген попытался сказать, что он не единственная жертва, но второй пинок под задницу прилетел незамедлительно.       — Заебал, почему ты всегда такой болтун?       Ген внутренне возмутился. Да, он болтун, да, бесполезный, но он пытался сказать нечто очень важное! Гнев придал сил.       — Монстр кого-то съел!       — Сочувствую, – спаситель уже во всю тащил за собой.       — Н-но…       — Быстрее! Кого съели, тем уже не помочь.       Услышав самое страшное, Ген поник. Он безвольно опустил голову и наконец послушно отдался воле спасителя. Они уже нырнули в лес, когда вдалеке снова раздался знакомый вой. Монстр очнулся.       — Плакса, – спаситель даже не посмотрел на утирающего неконтролируемые слёзы Гена. Кимоно всячески пыталось успокоить хозяина тёплым урчанием, но от этого становилось лишь хуже. – Почему ты всё время рыдаешь?       Претензия оказалась хуже подсечки одноклассника, когда выходишь к доске.       — Да что ты пристал! Плачу, когда хочу! Болтаю, когда хочу! Откуда ты вообще… Подожди! – До Гена наконец дошёл внутренний смысл слов. – Мы знакомы?       Спаситель не ответил, лишь продолжил тянуть Гена одному чёрту понятными тропками вглубь чащи.       — Эй! Ты слышишь меня?       — Тихо. Дойдём, поговорим.       Ну уж нет!       Ген с силой вырвал руку. Спаситель остановился и уставился на Гена сквозь металлическую маску.        — Нам надо уходить, здесь небезопасно, – терпеливо процедил он, хотя Ген видел, как его кулаки сжались.       — Я не хожу с незнакомцами.        — Как ты понял, мы знакомы.       — Ты знаком со мной, но я с тобой всё ещё нет!       — У нас нет на это времени.       Как назло, по лесу прокатился новый рёв из шума урагана и криков птиц. Монстр действительно приближался.       Но Ген сел на конька и слезать с него не собирался.       — Открой лицо.       — Немного терпения и всё будет! Пошли!       — Сейчас же.       — Да я спасти тебя пытаюсь!       — Покажи. Лицо.       Спаситель, видимо, понял, что на споры они сейчас потратят больше времени, чем если просто смириться и исполнить требование. Он подошёл вплотную и зажал Гену рот.       — Ч-что ты?.. – Ген испуганно дёрнулся в сторону.       — Стой. И ничего не говори, – спаситель снова попытался заткнуть Гена. – Я сниму маску, но при условии, что ты будешь молчать.       Дерзость! Просить Гена молчать, как заставить рыбу говорить.       — Убери руки!       — Уберу, если поклянёшься не называть моё имя несмотря ни на что.        — Да задрал! Снимай уже!       — Поклянись.       — Клянусь!       Отголоски страшного рёва гуляли в вершинах деревьев. Время поджимало.       Спаситель снял капюшон и быстро содрал маску.       Какого…       — С-се?..        — Дебил! Сказал же!       С̌е̊нк͠ӱ́ опять заткнул Гена рукой.       С̌е̊нк͠ӱ́! Это С̌е̊нк͠ӱ́!       — Не смей тут называть ничьи имена. Нельзя!       Ген забубнил в чужую ладонь и принялся махать руками.       — Я сейчас тебя поджарю, если ты не заткнёшься.       Ген совершил уникальное усилие и захлопнулся. С̌е̊нк͠ӱ́ аккуратно, готовый в любой момент исполнить угрозу, убрал руку.       Ген держался ровно две секунды.       — Где мы? Что ты тут делаешь? Что это за монстр? Там были странные существа, он съел одного! Откуда ты вообще появился? Почему ты так странно выглядишь? Что это за линии на лбу? Это боевой раскрас?       — Да бля… – С̌е̊нк͠ӱ́ демонстративно помассировал виски. – Просто иди за мной и, умоляю, не открывай свой болтливый рот, пока я не разрешу.       Недалеко упало несколько деревьев. Ген вздрогнул. Несмотря на только увеличивающееся количество вопросов, он всё-таки покорно кивнул, изображая, что замыкает губы на замок, и С̌е̊нк͠ӱ́ тут же схватил его, утаскивая в чащу.       Они долго таскались по лабиринту. С̌е̊нк͠ӱ́ почему-то не переходил на бег, хотя очевидно очень торопился. Несколько раз он резко менял путь и сворачивал в неожиданные проходы. Они петляли столько, что Ген уже подумал, не заблудились ли они среди ходов, пока, наконец, не вышли на пустую идеально круглую площадку. После жёстких лесных троп босые ноги Гена утопли в мягкости серого мха.       — Взываю к тебе, явись, – прошептал С̌е̊нк͠ӱ́, а Ген увидел, как из воздуха, словно из водных глубин, проступила огромная дверь. – Отворись.       Что-то пошло не так, потому что С̌е̊нк͠ӱ́ повторил приказ.        — Эй, отворись.        Но дверь так и не открылась.       — Что б тебя. Вот только с тобой мне проблем сегодня не хватало. А ну, открывайся, что не так? У нас мало времени!       — Ты привёл новенького, – внезапно заныла дверь. – Он мне не нравится.       Ген, забыв о всякой вежливости, подошёл к двери, с восторгом принявшись её осматривать. А затем вообще тыкнул в замочную скважину.       — Молодой человек, прекратите!       Ген одёрнул руку и беспомощно посмотрел на С̌е̊нк͠ӱ́.       — Се… Ой, – Ген почувствовал, что его сейчас убьют, и вовремя исправился. – Прости. Но у тебя тут дверь разговаривает.       — Я в курсе.       — О, отлично. А то я подумал, что сошёл с ума.       — Грубиян! – завопила дверь. – Ты имеешь что-то против разговаривающих дверей?       — Нет-нет, что вы, – замахал руками Ген, теряя лепестки, – я просто впервые встречаю нечто подобное.       — Невежа! Глупец! Ты откуда вообще такой явился, если не знаешь, что двери разговаривают?       — Э-э… С Земли? Где я вообще?       — Змей, ты кого к нам притащил?       — Назовём его моим знакомым из физического мира.       — Физический? – Ген пытался аккуратно прощупать почву.       — Ты что, правда-правда никогда здесь не бывал? – так же аккуратно переспросил С̌е̊нк͠ӱ́.       — А должен был?       — Начиная с лет двух-трёх — постоянно. – С̌е̊нк͠ӱ́ тут же обратился к двери, как будто она знает, где был или не был Ген лучше него самого. – Ты помнишь его?        — Скажи ему, чтобы повертелся, осмотрю получше.       — Я вас слышу, дорогая дверь.       — И передай, что я с ним не разговариваю.       — Дверь с тобой не разговаривает, – усмехнулся С̌е̊нк͠ӱ́, – и просит, чтобы ты повертелся.       — Да я слышал!       Ген, насупившись, несколько раз обернулся на месте, вокруг него скопилась целая цветочная куча.       — Неа. Не видела его никогда, он не проходил через меня, – заключила дверь.       — Да ты прикалываешься, – С̌е̊нк͠ӱ́ поражённо упёр руки в бока.       — Нет.       — Да не может такого быть!       — Ну, технически..       Ген очень внимательно следил за диалогом. Точнее, он очень внимательно пропускал его мимо ушей.       Ни черта не понятно, но очень интересно.       — Он не мог вообще никогда не бывать здесь! – продолжал доказывать С̌е̊нк͠ӱ́.       — Может, он и являлся здесь младенцем, но я помню каждого, кому проводила инициацию, его нет в списках.       — Инициацию? – Ген зацепился за красивое слово.       — Вот только ты не лезь, – шикнул С̌е̊нк͠ӱ́.       — Вы вообще-то меня обсуждаете!       — Сиди молча.       — Я тоже хочу пройти инициацию!       С̌е̊нк͠ӱ́ гневно выдохнул, а дверь агрессивно скрипнула:       — Много хочешь.       — Вы же со мной не разговариваете?       — Змей, дорогуша, – дверь сменила скрип на сладко-лебезящий, – сделай так, чтобы его съел Немезис. Или отведи к краю и столкни на радость Ноктюрну, я никому не скажу.       — Извини, – С̌е̊нк͠ӱ́ почесал ухо, – но я только что его оттуда вытащил.       Дверь протяжно застонала на все лады. Ген нервно спрятал руки в широкие рукава. Никогда его ещё не осуждали двери. Что дальше? Стены? Пол и потолок? Его собственная одежда?        Кимоно мягко ластилось у шеи. Ну хоть и на том спасибо.       — Ладно, – вдруг перестала ныть дверь.       — Что «ладно»? – подобрался Ген.       — Нельзя тебя здесь оставлять. Ритуал надо проводить. С нуля всё показывать. Сколько тебе вообще?       — Э… Трид… А, нет, двадцать девять ещё.       — А чего так неуверенно?       — Считать пришлось, – огрызнулся Ген. – Не праздную, не держу в голове.       — Ой, ну вы только гляньте на этого человека без времени. Цвет?        Ген опешил от резкой смены темы.        — Не уверен… – он посмотрел на кимоно. – Фиолетовый?       — Понятно, беглец. Вкус?       Ген опять крепко задумался. Очень общий вопрос, в зависимости от случая…       — Давай быстрее, – пнул С̌е̊нк͠ӱ́. – Тени не ждут.       — Предположим, сладкий. – Все же любят сладкое?       — Предсказуемо, – фыркнула дверь. – Смертный грех?       И снова пришлось взять паузу. Вопрос простой, но от того более приятным не становился. По его скромным ощущениям, Ген заядлый грешник без специализации, но если бы Ген не являлся бы собой, а спросил бы другого о нём самом? Какой бы грех ему приписали?       — Гордыня?       — Ненавижу взрослых. Ты хоть на что-то можешь ответить чётко и утвердительно?       — Не знаю.        Дверь вскрипела.       — Ясно всё с тобой. Худой мир или добрая ссора?       — Пожалуй, худой мир.       — Ссыкло, – дверь не старалась подбирать слова. – День недели?       — Пятни… Нет, суббота.       — Лентяй. Животное? А, хотя не говори, с тобой, хитрая лиса, всё ясно. Любимая сказка?       — Ну… Что если слушаться маму с папой, то тебя будут любить? А, не, что после тридцати жизни нет, а если закончишь хороший институт, то найдёшь работу.       Дверь снова замолчала на добрый десяток секунд.       — Змей, если ты его поджаришь, я никому не скажу, обещаю.       — Да что не так-то!? – всплеснул руками Ген.       — Твоя любимая детская сказка, дверь спрашивала об этом, – С̌е̊нк͠ӱ́ безуспешно прятал улыбку в кулаке.       — Оу.       — Говори уже, дверь сейчас инфаркт схватит.       — Серьёзно? Инфаркт? – Гена задолбало терпеть унижения. – У дверей есть сердца?       — Конечно есть! – взревела дверь. – О, сестра моя, ворота Иштар, да как тебя выносить-то?! Ты думаешь, мы совсем бездушные куски дерева или металла, подпирающие проход?! Да ты вообще представляешь, с кем разговариваешь?! Да ты хоть понимаешь, что с тобой случится, если ты не пройдёшь через меня?!       — Честно? Нет.       — Сказку свою любимую назови уже, – ковырялся в ухе С̌е̊нк͠ӱ́.       — «Сказка про кота, который жил миллион раз», – Ген назвал первое, что пришло в голову. Ему правда нравилась эта сказка, жаль, он так и не упросил мать почитать её с ним в детстве.       — Ха! – внезапно радостно скрипнула дверь. У неё явно наблюдались проблемы со скачками настроения. – Вот с этим уже можно иметь дело! Осталось последнее, назови своё имя. Как тебя зовут?       Ген открыл было рот и тут же подозрительно прищурился.       — Здесь же нельзя называть имена.       — Мда, – горестно зашуршала дверь, – совсем азов не знает. Чтобы войти, надо назвать своё имя. Безымянных не пускаю.       — Ла-адно, – недоверчиво протянул Ген. – Меня зовут Асагири Ген.       Дверь пару секунд помолчала.       — Да. Тебя действительно так зовут. Ох, ну и лжеца же ты ко мне привёл, Змей. Ладно. Не важно. Формально условие выполнено, чёрт с ним. Твоё имя — твоё дело. На инициации всё равно его лишишься.       — Круто.       — Круто ему, а мне, значит, разбирайся. Чтоб ты там застрял. Заходи давай.       Дверь распахнулась, явив за собой беспросветное нутро. Ген посмотрел внутрь. После столь бодрого начала ему хотелось только развернуться и сбежать.       — Что, трусишь? – С̌е̊нк͠ӱ́ легонько стукнул в плечо. Подбадривание ударило хлыстом. С̌е̊нк͠ӱ́ — конвоир, Ген — раб.        — Немного, – признался Ген.       — Ха-ха, и правильно. Нужен совет?       Гену нужен галоперидол. Но пришлось брать, что дают.       — Да.       — Ты сам король своего кошмара, и… А в прочем, этого достаточно.       — Э? Что?       — Буду ждать на той стороне, – подмигнул С̌е̊нк͠ӱ́ и вольно шагнул внутрь, растворяясь во тьме.       — Ну, твоя очередь, – высокомерно прогундосила дверь.       Ген, скрепя сердце, сжал зубы. Страшно. До иголок в рёбрах страшно. Сам просил — сам теперь расхлёбывай. Честно говоря, с Геном никогда ещё не случалось ничего столь абсурдного, как… сон?        Сон, сон…       Бинго! Это, должно быть, сон!        Осознание очистило разум.       Ген хорошо помнил реальный, понятный мир. Помнил метель, помнил, как к нему домой заявился С̌е̊нк͠ӱ́, как С̌е̊нк͠ӱ́ же пытался скормить Гену лекарства, готовил бутерброды, оттаскивал от компьютера, и даже как Ген позорно рыдал ему в плечо — Ген всё помнил. О, и рука-то здорова! Это определённо сон. Но учитывая, что Ген никогда не видел сны в принципе, понимание происходящего равнялось нулю. Нет, ему говорили, что не может быть такого, чтобы ему ничего не снилось, и что он, наверно, просто не помнит, но Ген правда имел представление о снах только из книг, фильмов и рассказов других.        — Вали уже!       Да. Точно. Инициация.       Ген сжал кулаки и шагнул за порог. Ну, была ни была. Бояться нечего. Сон же не может навредить человеку?

***

      Когда делаешь шаг во тьму, рассчитываешь на что угодно, но только не на звонкий удар лбом об стену.       С этого и началась инициация Гена.       Удар пришёлся аккурат по носу, да с такой силой, что Ген отскочил, как мячик, и упал на спину. Больно — пиздец. Обидно — ещё больше.       — Какого чёрта?!       Темнота спала с глаз, и только тогда потирающий нос Ген увидел, что находится в комнате, подозрительно напоминающей гримёрку. А врезался он в огромное зеркало, пошедшее толстыми трещинами аккурат из точки на высоте головы. Отражение Ген не увидел. Испугалось, видимо.       Он провёл ладонью по носу. Крови, слава богам, не было. Значит, не разбил. Нет, ну всё-таки, какого чёрта?       Не успел Ген подняться, как в гримёрку агрессивно постучали и кто-то громко рявкнул: «Выход через минуту!» Таким же голосом сутенёр погоняет шлюх, не иначе. Сердце Гена сжалось от неясной тревоги. Выступление? Ему надо на сцену что ли идти? А какой номер? Что Гену говорить? Он не готов!       Голос повторил угрозы:       — Сколько можно ждать?! У тебя тридцать секунд!       — А, да, хорошо! Я выхожу! – Ген сказал это, лишь бы только голос за дверью отстал и дал время подумать.       Думать не получалось.       Ген торопливо огляделся, пытаясь найти хотя бы зацепку, хотя бы реквизит, который помог бы разобраться. Ничего. Пустота. И в покалеченном зеркале всё так же никого.       Тогда Ген оглядел себя: чёрный жилет, белая рубашка, чёрные брюки, белые перчатки… В таком виде и на свадьбу, и на похороны.        — Десять секунд!       Катастрофа.       Ген не понимает! Ген не понимает!       Может, остаться тут? Спрятаться под столом?       — На выход!       Вопреки желаниям, Ген дёрнул дверь. Неясная сила подхватила и вытолкнула… Куда?       Ген стоял в темноте ровно одну секунду.       Прожектор.       Внутри испепеляющей слепоты Ген слышал биение сердца, сбитое дыхание и нарастающий гвалт возбуждённой толпы. В ногах слабость, под кожей холод, в голове одна единственная мысль — ему нельзя ошибаться.       Толпа свистела, Ген щурился, пытаясь разглядеть сквозь софиты хоть что-то.        Сначала он заметил под ногами песок, потом круглые полосатые борты, и наконец его мозг обработал картинку целиком.        Ген стоял посреди циркового манежа.        Улюлюканье, крики и смех накрыли Гена подстать волне. И что хуже — он тонул в до омерзения липких воспоминаниях. Влажная и холодная ладонь, натянутая улыбка человека, которому, очевидно, неинтересно проводить выходные с маленьким ребёнком и ультимативное: «Хочешь в цирк?»        Гена на самом деле не спрашивали. С Геном общались исключительно вопросами, ставящими перед фактом.        Хочешь попкорн?        Бери. Его уже всунули в руки.       Хочешь игрушку?        Ген даже не выбирал.       Я слышал, ты любишь фокусы, хочешь, я заберу тебя на все выходные и буду смотреть, как ты стараешься не облажаться в роли хорошего, послушного и благодарного мальчика?       На самом деле, Ген хотел домой, подальше ото всех, спрятаться под столом и читать о приключениях в несуществующих мирах. Лишь бы не быть в мире этом. Но остановить происходящее не мог — его уже выволокли из домика и потащили. Он оступился один раз. Неосторожного Гена поймали за тренировкой простейших фокусов с картами, и дед вцепился в это знание, как неофит в заповеди Будды. Поверхностно и фанатично. Ему было всё равно, что цирк — последнее место, где люди смотрят на иллюзионистов, зато для всех он тот, кто поддерживал увлечение ребёнка. Узрите! Лицезрейте! Он проводит свободное время с внуком! В итоге, Ген знал репертуар наизусть, даже научился различать львов по характерам. Абсурд, но это повторялось каждый месяц. И каждый месяц Ген изображал радость, когда дед заявлялся на пороге, протягивал холодную лягушачью руку и уводил из дома под бесстрастный взгляд матери. Потому что окружающие называли безотцовщиной, жалостливо качали головами и считали, что сей факт объясняет всё. И плохие оценки, и отсутствие друзей. И драки за школой, и седину в тринадцать. Поэтому Ген каждый раз рвался вперёд, в надежде, что вот-вот общение с дедом окупится. Вот-вот всё встанет на свои места. Первый — примерный внук, второй — правильная мужская фигура. Чуть-чуть потерпеть, и тогда Гена наконец перестанут воспринимать неполноценным из-за выбора, который он даже не совершал. Сколько раз он должен подержать мужскую руку, чтобы от него отстали?       Блядский цирк.        Ненавистное место.       Сам по себе цирк Гену ничего не сделал, но он желал ненавидеть хоть что-то, если запрещали ненавидеть отца.       Итак, Ген в центре, за ширмой, должно быть, целая труппа: от клоунов до акробатов. Львы ждут, когда их выпустят. Кони нетерпеливо бьют копытами. Толпа требует хлеба и зрелищ. Оставалось решить, кто зажжёт фитиль.       Конечно, шпрехшталмейстер.       Ген спрятал руки за спиной, схватился за локти, набрал воздуха и, порвав лицо улыбкой, начал:       — Дамы и господа! – Гул толпы поднялся в последний раз и затих. – Леди и джентельмены!..       Ген говорил, еле успевая подбирать слова. У него дрожал голос, тряслись плечи и колени. Он на ладони у всеобщего осуждения. Ему казалось, что годы в образе «знаменитости» иступили его чувствительность к общественному мнению, но правда в том, что даже к мелким сорным интервью Ген готовился с фанатичной скрупулёзностью актёра, играющего Гамлета. А тут ни репетиций, ни времени на раздумья. Паника не отступала. Нечем её вытеснить. Ген не знал, что говорить, какой номер первый, а какой следующий? Почему ведущий именно он? Если хотите довести Гена до ручки, поставьте его на сцену и заставьте импровизировать. Ровно это и происходило. Прожектор не давал рассмотреть даже партер, зрение сузилось до узкого тоннеля.       Язык нёс какую-то пургу.       —  …в программе атлетика, акробатика, аэронавтика, фантастика!..       Господи, остановите Гена, пожалуйста! Он вот-вот задохнётся. Слишком много слов в пустоту, слишком мало времени, чтобы дышать. Гена считали болтуном, но правда в том, что он знал словам цену. И, кажется, прямо сейчас он падал в тотальное банкротство.        С рядов покатился свист, всё пошло не по плану. Не по плану, которого не существовало. Ген составил в голове примерную программу, подстроил речь под ожидания, но первый цирковой парад опаздывал.        Где все?!       Не переставая нести чушь, Ген медленно пятился к ширме форганга. Пару секунд. Не расходитесь. Ему надо кое-что проверить.       — Одну минуточку! – Ген на полкорпуса погрузился за ширму, в надежде разглядеть за кулисами труппу.       Но там мертвенная пустота.       Ген выпутался из-за ширмы озадаченным. В зале засмеялись, приняв заминку за комедийный номер. Ну, хоть так.       — Знаете поговорку: цирк уехал, а клоуны остались? Поздравляю, мы в её альтернативной версии!       Хохот охватил всех.        Может быть, один клоун в цирке всё-таки сохранился.       Ген любил, когда люди смеялись. Обычно это означало, что смеются над ним, но неважно. Важно, что в момент смеха не вредят. Смех — это несколько мгновений безопасности. Пока смеются, не смотрят. Пока смеются, не думают. Не изучают. Не анализируют. Не делают выводов. Смех — это иллюзия хорошего общения. И, вот совпадение, смешить толпу — задача подстать непревзойдённому мастеру фарса и драмеди Гену Асагири.       Ему даже не надо стараться.       Он просто стоял посреди манежа и обтекал. На него лился водопад ржания, криков, проклятий, скабрёзных унижений — не впервой. В пять было больно и страшно. В пятнадцать просто больно. В двадцать пять всё онемело. К тридцати…       Ген устало прикрыл глаза и не смог перестать видеть. Ему не скрыться.       Тоска охватила сердце.       Почему даже спустя столько лет он врёт сам себе, что ему всё равно? Ничего не изменилось. Пять или тридцать, Ген не продвинулся ни на шаг. Он не понимает, почему в глазах щипет, а плечи опускаются.       Вокруг шумно, кружится, ярко, до боли, до потери ориентации. Ген не выносит. Он зажимает уши и, кажется, садится на корточки. Он не осознаёт себя в пространстве. Ему плохо. Ему…       Он всё-таки плачет.       Нет-нет-нет. Вот только не это. Вот только не на публике. Давай без соплей. Никогда это ничем хорошим не кончалось. Бессмысленное действие. Зачем? Вот чего ты хочешь этим добиться, Асагири? Ну пожалеют тебя, а дальше что? Всё равно надо работать, идти вперёд, цирк сам себя не организует, разнылся тут, поднимай голову и отрабатывай.       Попытки удержаться от новых судорожных слёз привели к катастрофе. Темнота за выжигающим лучом прожектора сгустилась до состояния желе, всё разбилось от боли в груди, Гена трясло.       Он вскочил, чтобы сбежать со сцены.       Он вскочил на кровати.