Lorem ipsum

Музыка к части: Steffan Argus - Ship In the Bottle

      Вопреки расхожему мнению, Персей не любит корабли в бутылках.       Он обматывает канат вокруг кулака, натягивает трос, поднимает парус выше, выше, ещё выше — до упора, и отчаливает в ночь. Ладонь горит, верёвка трёт кожу, гудит на ветру, бицепс напряжён. Персей ведёт бот одной рукой. Он капитан.       А это его корабль.       Соль кружит голову, ветер бросает пряди в глаза, Персей сжимает кулак крепче. Он считает секунды.       — Раз, два, три, пять, три, восемь…       Сбился. За границами стабильности досчитать до десяти — удача. Он не дошёл даже до четырёх.       Будет шторм.       Ветер крепчает, Персей проглатывает боль и перехватывает канат второй рукой. Отпустит — смерть. У него нет команды. Помощи ждать неоткуда. Он совершенно один в кроваво-красном бурлящем океане. Ураган вскипает мгновенно.       Ливень хлещет по лицу, но Персей терпит. Пощёчины от друзей и любви ощущались так же.       Какая странная закономерность: почему, когда Персей плачет — всегда шторм?       Он же похоронил сожаления на дне вместе с выкинутым якорем, он же затянул верёвки покрепче вместе с узлами разрушающих мыслей. Он же разобрал себя на мелкие детали, вынул душу и прибил вместо ростры. Смотрите. Ему нечего стыдиться.       Он думал, ему нечего терять.       Бот летит с двухметровых волн во чрево урагана, но Персей неумолим. Его ноги скользят по мокрой палубе, ветер рвёт паруса — руки не отпускают канат.       Он доберётся до центра. Он обязан. Это его личная сделка с дьяволом, и дьявол останется в дураках! Персей так сказал.       Бот подбрасывает до неба, острый как нож бакштаг срывает мачту, Персей в последний момент отпускает канат, спасаясь от летящей в него деревянной балки.       Корабль рушится и идёт на холодное, ледяное дно вместе с капитаном.       В который раз.       Персей никогда не найдёт свою Андромеду.

***

      — Рюсуй-сама, доброе утро, как вы спали?       — Просто прекрасно, mon chéri!       Немножко наносной бравады с утра бодрило не хуже чашечки ароматного кофе, что уже клубился на прикроватном столике. Рюсуй отбросил одеяло, сладко потянулся и попытался усмотреть пульт от кондиционера. Жарко.       — Какие у меня планы на сегодня?       В руках Франсуа как всегда лежал готовый график дня. Точнее, должен был лежать.       — Никаких, Рюсуй-сама, – вместо графика в руках Франсуа покоился тот самый, так нужный Рюсую пульт. Кондиционер задул райской прохладой. – Токийская биржа мертва из-за перебоев электроэнергии, совещание в главном офисе отменено. Господин Нанами отложил визит к вам из-за гололёда и запрета на полёты над городом, рождественское празднование с вашей семьёй и соучредителями тоже перенесено. В Токио чрезвычайная ситуация. А, и Сай-сама просил его не беспокоить, у него сегодня годовое совещание по вопросам безопасности.       — Что ж! – Рюсуй щёлкнул пальцами. – Всё как я и предсказывал.       Он спрыгнул с кровати, ухватил чашку и отправился к ближайшему окну. Резким, широким взмахом он дёрнул штору, подняв потоки тёплого воздуха… и не сдержал удивлённого возгласа.       С высоты птичьего полёта заснеженный Токио походил на кладбище. От окна тянуло подземным холодом. Таким сильным, что идеально настроенный внутренний термометр отказывался давать показания.       — Хм, Франсуа, – Рюсуй отхлебнул обжигающий кофе, – а сколько сейчас на улице?       — Минус пятнадцать.       Вот если бы доллар опять привязали к золотому фонду Америки, Рюсуй так же удивился. Ладно, может быть, чуть больше.       Минус пятнадцать. Между тридцать пятой и тридцать шестой северной широтой. Про глобальное потепление здесь не слышали.       — И что говорят синоптики?       — Холода продержатся ещё шесть дней.       — Больше, чем я думал…       А Рюсуй намекал мэру, что урезать бюджет на коммунальные службы три года подряд — хреновая тактика. Но кто бы послушал «зазнавшегося папенького сынка», конечно. Рюсуй прекрасно осведомлён, как престарелая японская администрация к нему относится. Завидовать нехорошо. Вот теперь Рюсуй тоже не завидует тому, кого не изберут на следующий срок.       — Скажи архитектурному бюро, чтобы вытащили проект реконструкции сливной системы Токио. И пусть актуализируют смету к ближайшему совещанию.       — Как скажете, Рюсуй-сама, позвольте передать ваше решение в офис, – идеальные кудряшки Франсуа уже скрылись за дверью.       Рюсуй некоторое время задумчиво смотрел вослед, но замерший Токио вновь приковал его внимание.       Шесть дней.       Ещё шесть дней.       Город погребён под снегом, люди замерзают, а Рюсуй тут в тепле и комфорте собирался воспользоваться внезапным полу-выходным, пока его успешно закинутые фьючерсы набирали в цене.       Ну, что поделать?       Говорил ли Рюсуй, что возможность экстремальных холодов и осадков не минимальна? Говорил. Доверились ли некоторые его великолепному чутью и отчёту коммунальных служб? Нет. Жадная скотина понадеялась на удачу и только что угробила свою карьеру. А надо было раньше дороги утеплять и сливы перестраивать, когда Рюсуй по-человечески протягивал руку помощи, забыв, кто постоянно вставляет палки в колёса.       Рюсуй же о городе пытался позаботиться. О стране в целом. Японский — его первый язык, и не важно, что последним чистым японцем в его семье был прадед. Да и знаете что? Рюсуй же не голодный стервятник, питающийся чужими страданиями. Рюсуй – альтруист до мозга костей, но, так уж и быть, он примет в дар несколько финансовых преференций.       Вместе с низким поклоном и извинениями за своеволие.       Жадность — слепящее чувство. В мире реально больших денег выживают только те, кто умеет думать и предсказывать, а не жрать без меры. Так что, спасибо, дорогая погода, сегодня Рюсуй наконец сдвинет несколько рухлядей в администрации и выведет вперёд добропорядочных, понимающих суть благородных денежных дел, людей.       Ну что за прекрасный день!       Через три часа Рюсуй взвыл.       Не прекрасный день. Нихуя не прекрасный.       Рюсуй бездумно смотрел в скачущие показатели живых графиков и натурально не знал, куда себя приложить. Приходили какие-то отчёты, Франсуа периодически заносила чай… Но в голове вместо сосредоточенной тишины крутился последний хит Лиллиан.       Лиллиан…       Рюсуй как сейчас видел её улыбку, помнил нежность её руки, даже трогательные ямочки на плечах, когда она позволила накинуть пиджак. Тем вечером было прохладно.       Тем вечером Рюсуй набрался смелости и предложил отношения.       Момент был идеальный. Лето на исходе, съёмки фильма только закончились, Рюсуй специально приехал обсудить с продюсерами несколько рекламных стратегий, но на самом деле он бежал к ней. К своей сирене. Возможно, он влюбился в неё ещё пять, нет, десять лет назад. Он влюбился в неё с первого дебютного альбома. Но она была взрослой, независимой, никому не принадлежавшей женщиной. Ей было двадцать пять, и она карабкалась ввысь в стоковых драных джинсах за семь долларов с самых низов, а ему было семнадцать, и его жизнь определялась дорогими приёмами, учёбой в Гарварде и одобрением отца.       Другими словами, Лиллиан была недосягаема.       Что только Рюсуй ни делал, лишь бы приблизиться к ней.       Сделать вид, что вкладываться в энтертеймент и искусство — отличная концепция, а потом окольными путями уговорить отца присоединить к корпорации дорогой лейбл с лучшими звуковыми продюсерами и аккуратно предложить Лиллиан контракт?       Она отказалась.       Через третьи руки выяснить, что Лиллиан мечтает провести концерт в Карнеги Холл, а не в Мэдисон Сквер — окей, Рюсуй уже помог отцу закрепиться в сфере, познакомился с нужными людьми и закинул удочки о спонсорстве.       А потом на интервью у Джимми Киммела Лиллиан говорит, что в Карнеги Холл ей рано — не хватит «техники».       В Карнеги Холл она выступит только через три года, добившись успеха и признания абсолютно сама. Там же она вытянет «до» бтретьей октавы с места. Оперная дива в тех же драных джинсах, но уже за тысячу долларов.       Потом Рюсуй узнал, что больше Карнеги Холла Лиллиан грезит космосом. Уже наученный на собственных ошибках, он не предлагает космо-тур напрямую, но кто сказал, что он не может немного… Ладно, Рюсуй голову сломал, придумывая схемы и возможности. Сай тогда высказал здравую мысль, что Рюсую пора бы перестать изображать из себя сталкера-покровителя, а просто прийти и пригласить Лиллиан на чашечку кофе…       Но тут Лиллиан сама подаётся в космическую программу, проходит испытание, улетает в космос и встречается там с Бьякуей.       В день официального объявления их отношений, Рюсуй впервые прочувствовал всю суть понятия «риск». Отец учил, что риски повсюду: в каждой купленной акции, в каждом деле и пожатой руке, в каждом выборе каждого дня. А кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Большой успех всегда сопряжён с движением в неизведанное. Рюсуй это понимал, он так жил, терял крупицы, но взамен добывал золото.       А потом его Мадонна отдала сердце другому.       Смог ли Рюсуй это пережить? Нет. Смог ли Рюсуй это принять? Тоже нет. Считался ли мир с тем, что он что-то не пережил и не принял?       Ответ очевиден.       Рюсую оставалось двигаться вперёд, беря пример с брата и отца. Честно говоря, Рюсуй ненавидел Бьякую. Но странным образом благодарил его за счастье Лиллиан.       Только, менее пусто в груди от этого не становилось.       А дальше жизнь корпорации унесла в океан реального бизнеса. Рюсуй успел окончить колледж и проложить тернистый путь от младшего менеджера до совета директоров. Отец оценил результаты работы сына, припомнил его эксперименты в сфере развлечений и выдал карт бланш на любые подобные «сторонние хобби». Если они не мешают семейному бизнесу, конечно.       Но Рюсуй решил сбежать подальше от всего, что связано музыкой. Хватит. Он устал. Лучше он возьмёт опеку над четвёртой властью и запустит руки в музеи, выставки, научные гранты, публицистику, архитектуру — словом, всё, что по-минимуму издаёт звуки, а лучше — выглядит как текст, чертёж или безмолвный предмет.       Тогда за Рюсуем прочно закрепилась слава мецената искусства и городского спонсора. И чем больше росла его популярность, тем меньше он понимал, зачем существует. Он искал удовлетворение в дорогих вещах, изысканной еде, светском обществе, чужом одобрении, сексе…       Возможно, он не разрушил жизнь окончательно и не подсел на наркотики исключительно из-за зоркого глаза Франсуа и хорошо ставящего мозги на место брата.       Рюсую же ничего не стоило прямо сейчас написать одному человеку и уже минут через десять толочь кокаиновые дорожки золотой vip-картой.       Одно сообщение – и жизнь на несколько часов станет легче. Отличная идея. Просто великолепная. Надёжная, блядь, как все ролексы у него в гардеробной.       Рюсуй откинулся на рабочем кресле и агрессивно потёр глаза.       Зачем он позавчера, или когда там, ляпнул дурость? Зачем он вообще?.. Сука.       — Ничтожество ты, Нанами.       Асагири оставался, возможно, последним другом. Даже Юкио, который до сих пор радушно принимал у себя и искренне благодарил за помощь с издательством, считался скорее… Бывшим. Рюсуй не понимал, как это происходило, но каждый, с кем он пытался встречаться, неумолимо становился чужим. Ещё до расставания. Улыбки превращались в натянутые гримасы. Разговоры теряли живость. Восхищённые взгляды тускнели. Каждые отношения потихоньку покрывались слоем пыльной лжи и плесенью невысказанных претензий.       Но от Асагири всегда веяло свежим бризом.       Он никогда не лгал. Никогда не просил у Рюсуя ничего. И никогда не соглашался на отношения. Он даже подарки принимал с неохотой, зачастую отказывался или требовал Франсуа вразумить сумасшедшего господина, чтобы он: «…вернул Хокусая в музей, о, кафкианский абсурд, я по пьяни сказал, что хочу повесить его в квартире, убери картину с глаз моих и не делай так больше!»       Рюсуй из кожи лез, лишь бы хоть один талантливый человек сказал ему спасибо.       Но гордые творцы жрали землю или вовсе голодали, чтобы целиком и полностью присвоить всё искусство себе. Мученики собственной жадности.       Нет, в Асагири бесспорно текла великая жила гедонизма, то, как он наслаждался чем угодно, даже бургером из соседней забегаловки, возвращало вкус жизни самому Рюсую. Возможно, то страстное желание задаривать и превращать мир Асагири в рай, было лишь паразитизмом на чужих эмоциях, но что это, если не любовь?       Сай сказал, что это нездоровая хуйня, и как хорошо, что Асагири — воспитанный и честный человек.       Вот честности у Асагири точно не занимать. И когда он, проглатывая слёзы, указал на дверь — это тоже было честно. Рюсуй нарушил договор. Решил воспользоваться чужой тайной…       Он был в отчаянии, ясно?!       Всё шло хорошо ровно до того дня, пока возвращающийся с МКС экипаж не утонул в океане. Сраный Бьякуя, почему именно он оказался там?!       Рюсуй гневно вскочил, расправил плечи и принялся глубоко дышать, в жалких попытках успокоиться. Заебало это всё. Каждый день, как день сурка. Встал, поел, поработал, написал отчёт, вышел в спортзал или к очередному любовнику-однодневке, лёг спать. И каждую ночь снится какая-то муть.       Рюсуй ощущал себя вымотанным путником, не знающим, где конец и когда награда.       Он же всё сделал правильно. Он послушался Асагири и выделил Лиллиан год на горе. Он не лез и не возникал, и только Сай знал, сколько раз Рюсуй хотел плюнуть на правила, мотнуться к Лиллиан в Калифорнию и бессовестно выкрасть её у всех из под носа.       Рюсуй, мать его, терпел.       Когда Лиллиан наконец вышла из траура и начала давать концерты, Рюсуй всё ещё терпел.       Он не мог без горечи и паники слушать её новые, пропитанные режущей грустью альбомы, но упорно ставил их на повтор. Он мечтал оказаться на месте Бьякуи. Он мечтал быть тем, кому посвящают такие песни. Даже если цена мечте — смерть.       Разве он так много просил?       Затем завертелась история с экранизациями. Асагири орал как резаный, что не будет участвовать в этом параде испанского стыда, игнорировал творческие летучки и даже попытался избавиться от гонорара, но когда Рюсуй прижал его к стенке и заставил сказать «хотя бы, блядь, одну вещь, которую он считает важной» и услышал в ответ — «если главный злодей, то только Лиллиан» — вот тогда всё сложилось.       Лиллиан на удивление легко приняла предложение. Может, она ухватилась за возможность сменить деятельность, а, может, не устояла перед обаятельной придурковатостью Асагири. Он прибежал на кастинг, с порога споткнулся, а потом лёжа, не поднимаясь, зачитал рецепт верескового мёда в стихах.       Оказалось, Лиллиан прекрасно осведомлена о творчестве Льюиса Стивенсона и поняла намёк.       — Вам нужна вся жестокость шотландского короля? – властно топнула она ногой. – Вы её получите! Мне достанется, и вересковый мёд, и весь Галлоуэй!       В общем, пока остальные не понимали, что происходит и на каком языке разговаривают эти люди, «эти люди» уже спелись, спились и, в трёх словах: нашли друг друга.       Рюсуй не мешал их празднику жизни, от Асагири он не чувствовал ни капли конкуренции. Он в принципе подозревал того в аскезе и стремлении стать волшебником после тридцати. По крайней мере, пока не застукал его в подсобке съёмочной площадки с каким-то пареньком-оператором. Ого. Вот это открытие. Рюсуй без шуток порадовался, что за образом блаженного дурачка скрывался человек, способный трахнуть у стены мужика в полтора раза больше.       Рюсуй не смотрел. Он просто хотел поддержать друга и дать пять после хорошей работы! Ничего такого!       Возвращаясь к Лиллиан. Благодаря съёмкам, Рюсуй наконец смог сблизиться с ней. Впрочем, что назвать «сближением»? Сай уверял, что постоять рядом в одном помещении и подышать одним воздухом — ещё ничего не значит. На планете тоже технически один воздух на всех, это что, получается, Сай встречался с Илоном Маском?       Зануда.       Сам, значит, сидит, смотрит в свои безмолвные нолики и единицы, а делает вид, как будто разбирается в отношениях лучше всех.       Ладно, не лучше всех. Но лучше Рюсуя — определённо!       Но другого выбора не было. Пришлось прислушаться к здравому (Сай, заткнись) смыслу и начать, ну, хотя бы невзначай проходить мимо и здороваться. Потом забегать на съёмки с кофе для всех, потом приглашать подвезти в компании, потом…       Асагири ржал как придурок, спрашивая, давно ли сам Рюсуй Нанами заделался в извозчики, но всячески подыгрывал и изображал дешёвый ромком, будто здесь ухаживают за ним, а Лиллиан, наоборот, нужна, чтобы спасти невинного и наивного Асагири Гена от страшных домогательств богатенького транжиры.       Из них троих выходила отличная команда: мировая поп-дива, миллиардер из списка Форбс и культовый писатель. Не было дверей, для них закрытых, и не было дорог, им недоступных.       И вот, в последний день съёмок Рюсуй решился. Точнее, его заставили. Они стояли на дальней веранде, Лиллиан ещё даже не смыла злодейский антураж и весь её пышный, в край сексуализированный образ упирался в пушистые розовые тапочки из гримёрки. Им принесли кофе, пока их сумасшедшая троица надрывалась от очередного фантастичного бреда авторства Асагири Гена. Вдруг, Асагири встрепенулся, схватился за голову и со вселенским ужасом в голосе сообщил, что ему срочно — очень срочно, дело мировой важности! — надо позвонить. И тут же сбежал в съёмочный ангар, не забыв по пути пнуть Рюсуя, подмигнуть и указать на голые плечи Лилиан.       А. Ого. Это был намёк?       В смысле, прямо сейчас?       Вот прям серьёзно?       Стой, Асагири, вернись! Рюсуй не готов! А где репетиции? Где идеальные декорации и работа режиссёра? Какого чёрта?! Рюсуй чувствовал себя Кристианом, от которого сбежал суфлёр-Бержерак. И как теперь подбирать слова для своей Роксаны?       Бля, да что делать-то?!       — Э-э… Тебе не холодно? – Рюсуй ухватился за последнюю подсказку от Асагири и постарался придать себе непринуждённый вид.       — Нет, нормально.              Да ёпт! Где сценарий?! Можно переснять дубль?!       Голливудский вечерний воздух стремительно остывал. Никто ещё не знал, но Рюсуй чувствовал приближающийся дождь…       Поэтому он молча накинул свой широкий пиджак из чистой шерсти на изящные плечи Лиллиан.       Боже, какая она хрупкая.       — Задолбали, вечно вы с Асагири от всего отказываетесь, – наверно это не то, что стоит бубнить женщине своей мечты, спасая её от холода, но… Да даже без «но». Рюсуй дебил.       Лиллиан по-детски хихикнула и укуталась в пиджак. Сердце Рюсуя растаяло.       — Наверно, мы слишком привыкли полагаться только на себя.       Рюсуй обиженно пождал губы       — Неужели хотя бы я не стою доверия?       — М-м… – Лиллиан приложила длинный злодейский коготок к губам и усмехнулась. – Нет. Ты — точно, нет.       — Эй! Но почему?       — Ты всё взвешиваешь. Это твоя работа, понимать ценность вещей, меня восхищает, как ты хорош в этом, – признание таланта от самой Лиллиан заставило Рюсуя бесконтрольно покраснеть и расплыться в улыбке. – Но существуют вещи бесценные, а ты продолжаешь их считать.       — Я не очень понимаю…       — Конечно, ты не понимаешь, – Лиллиан покачала головой, и Рюсуй снова покраснел, но на этот раз от странного ощущения, как когда мать поймала с поличным. – Не думаю, что ты когда-нибудь по-настоящему бесконечно и всеобъемлемо любил. Или ненавидел. Эти чувства одинаково не имеют границ и стоимости.       — Но что если… Что если я люблю?       — О, расскажи мне об этом.       И тогда Рюсуй выдал всё. И как в наивные семнадцать пытался предложить Лиллиан контракт с выкупленной им студией, и как договаривался с Карнеги Холлом, выбивал рекламные слоты и даже однажды попросил брата (окей, вежливо заставил через старый добрый братский шантаж) взломать рабочий компьютер одного из продюсеров, чтобы вставить Лиллиан на прослушивание. Рюсуй говорил-говорил-говорил, а Лиллиан мрачнела с каждой секундой.       — …ты достойна всех сокровищ мира, нет — ты и есть самое ценное сокровище, ты сводишь меня с ума, за столько лет не прошло ни дня, чтобы я не думал о тебе и не искал тебя, я хочу быть с тобой… – Рюсуй набрал воздух для финального признания. – Я люблю тебя. Прошу, давай встречаться?       — Не появляйся в моей жизни больше.       Лиллиан развернулась и, не одарив даже взглядом на прощание, направилась к съёмочному ангару. Из двери как раз выходил Асагири, они столкнулись, он с улыбкой ей что-то сказал, но Лиллиан отмахнулась и попросту…       Она сбежала.       Чёрт побери, она сбежала, а Рюсуй не смог сдвинуться с места.       Это было восемь месяцев назад.       С тех пор Лиллиан избегала его на всех публичных мероприятиях, игнорировала звонки, сообщения, подарки… Асагири попросил дать ей ещё немного времени, но сколько можно?!       А, главное, что Рюсуй сделал не так?!       Естественно, он уже готов на отчаянные меры. Асагири вообще-то сам виноват, а нечего было рассказывать свои тайны по пьяни. Такой ценный актив пропадает, да они вместе могли бы захватить мир!       Рюсуй всем телом опирался на проклятый рабочий стол и пялился в пол. Так. Всё. Надо уже что-то с этим всем делать. Терять ещё и Асагири — глупейшая стратегическая ошибка. Рюсуй же умеет думать наперёд, им с Саем обоим по наследству достался дар провидения, так какого хрена?..              Стоп. Отставить. Действия. Нужны действия.       Рюсуй посмотрел в панорамное окно на затянутое холодными снежными облаками Токио.       Три дня город борется с холодами. Каждый день — битва на выживание. Теплее не становится.       А у Асагири сломана рука и нет чувства самосохранения.       Бинго.       — Франсуа! – Рюсуй щёлкнул пальцами.       — Да, Рюсуй-сама. – Как и положено идеальному дворецкому, Франсуа уже тут как тут.       — Нам нужно спасать Асагири.       — Помнится, в нашу последнюю встречу он просил меня не пускать вас к нему до конца его дней.       — Как думаешь, он был серьёзен?       — На ближайшую неделю — точно.       — Но он за эту неделю может реально откинуться!       — C'est la vie.       — Так, я звоню Саю.       Сай, как Рюсуй ни раз убеждался, оставался последним оплотом адекватности. Он был тем самым человеком, который, в отличие от Франсуа, задавал правильные вопросы в правильном порядке.       — Я же сказал, у меня совещание, ты охуел? Что-то важное?       — Да! Очень важное! Как хорошо, что ты спросил! Помнишь Асагири Гена? Так вот, мы с ним поссорились, он меня выгнал из дома и сказал больше не приходить, но он сломал руку, а у нас в Токио очень холодно, кстати, как у вас там в Нью-Дели дела? Короче, как думаешь, если я заявлюсь к Асагири с едой, обогревателем и чистосердечным раскаянием, он меня…       Из трубки раздались гудки.       — …простит? – Рюсуй покосился на Франсуа и быстро подхватил диалог, изображая, что всё ещё разговаривает с Саем. – Ага-ага, ты думаешь? Хорошо! Спасибо, брат, я знал, что на тебя можно положиться, больше не отвлекаю! – И быстро спрятал телефон.       — Что сказал Сай-сама?       — Ну, он был немного расстроен, что я его отвлёк, но… Мне кажется, он сказал, что это хорошая идея!       Лёгкая улыбка тронула губы Франсуа.       — И как вы планируете добираться до Асагири?       — На машине, наверно, не вариант… Давай на вертолёте.       — Полёты над городом запрещены.       — Ой, как запретили, так и разрешат. Une seconde…       Через «одну секунду» Рюсуй уже объяснял мэру Токио, что случится, если он не разрешит развоз гуманитарных грузов по городу вертолётами. Спрашиваете, откуда у города появятся гуманитарные вертолёты? О, так это легко решаемый вопрос, Рюсуй же не просто так звонит. Он обеспокоен судьбой города, ведь если бы кто-то год назад прошлой зимой, получив бюджет, не решил бы инвестировать деньги на сферу развлечений, вместо улучшения городской инфраструктуры… Вот если бы этот кто-то подумал о людях заранее и теперь бы не рисковал потерять пост мэра, то Рюсуй бы ему сказал, берите мои вертолёты, давайте корпорация Нанами поможет! Но при условии, что ближайшей же весной назначат тендер на переустройство центральных районов и этот тендер выиграет определённая небольшая архитекторская контора, от которой у доброй кэйрецу Нанами лежит девяносто процентов активов.       Итак, ваше решение, господин мэр?       Рюсуй с чувством глубокого удовлетворения закончил вызов и радостно кивнул Франсуа.       — Я распоряжусь о вертолётах. – Как приятно когда тебя понимают без слов.       Рюсуй щёлкнул пальцами.       — Ха-ха, время возвращать дружбу!       Ещё через два часа Рюсуй наматывал круги по району Асагири, в поисках хоть какой-то удобной площадки для приземления. Парк — далеко, он не дотащит технику, дизель и еду, да и деревья там мешают посадке. Крыша — узкая. Ближайшая вертолётная парковка в соседнем квартале… Ну, делать нечего.       Рюсуй подлетел прямо к дому Асагири, снизился по-максимуму, нажал на кнопку открытия дверей и крикнул сквозь шум лопастей:       — Франсуа! Порули!       Хладнокровие Франсуа и быстро перехваченный штурвал в который раз убедили Рюсуя, что лучше дворецкого он в жизни не найдёт. Человек-швейцарский нож. И рецепт французских эклеров знает, и десять способов замочить крокодила. В прямом и переносном смысле. Ну, чудо!       Тем временем, Рюсуй выкинул аварийный трос прямо на террасу Асагири и принялся спускать продукты и технику. М-да, повезло, что Асагири послушался совета умного человека (не будем показывать на великолепного Рюсуя пальцем) и купил пентхаус на последнем этаже с широкой открытой площадкой и видом на все прелести индустриального Токио. Правда, террасой Асагири, похоже, не пользовался или вообще о ней забыл. После техники, взялся за спуск и Рюсуй. Он отплёвывался от поднятой снежной бури, причитая про себя: затворник сраный, уселся в своей библиотеке, червь книжный, нет бы в нормальном доме жить, где есть вертолётная площадка, Рюсуй бы ему вертолёт купил и водить бы научил, гоняли бы вместе в соседнюю булочную на своих железных конях… А, бля!       Рюсуй свалился прямо в сугроб и кажется в этом сугробе было что-то твёрдое. Потирая спину, он кое-как вывалился из сугроба в другой сугроб, и снова наткнулся на какой-то неприятный предмет. Что бы тебя, Асагири, ты свою великолепную террасу как склад камней используешь или что?       О, а вот и Асагири.       Асагири смотрел на Рюсуя из квартиры сквозь стеклянные двери.       — Я пришёл тебя спасать! – Рюсуй попытался перекричать поднятый шум и заковылял по сугробам к дверям. Ух, холодрыга.       Асагири покачал головой, указал на Рюсуя, а потом на вертолёт.       — Да, я прилетел к тебе! Скажи, круто!       Асагири снова показал на вертолёт и нарисовал круг в воздухе.       — Да, долго кружили по району! Ты прав!       Асагири что-то сказал.       — Я тебя не слышу, но я тоже рад тебя видеть!       Асагири приложил руку к лицу. Ну, надо же, он растрогался и сейчас заплачет. Рюсуй тоже почувствовал прилив тёплой нежности.       — Ну, друг, открой, давай мириться! – Наконец, он дополз до дверей.       Асагири почему-то не открывал и строго смотрел, высоко подняв бровь.       — Да, я был не прав, я знаю! Но я исправлюсь! Смотри, что я тебе привёз!       Асагири начал медленно, растягивая губы, что-то объяснять. Сколько Рюсуй ни силился перевести, всё время получалась какая-то абракадабра.       Наверно, говорит отпустить вертолёт, чтобы не шумел тут.       — Франсуа, я всё выгрузил, улетай! – Рюсуй через семафорный язык передал Франсуа сигнал, и вертолёт действительно начал подниматься. Когда он скрылся в облаках, а снег улёгся, Рюсуй повернулся к Асагири обратно. Тот опять прикрыл лицо рукой. Нет, ну какие всё-таки творческие люди нежные. – Не плачь, дай я тебя обниму! – Рюсуй раскрыл объятия.       Асагири перестал тереть лицо. Он снова что-то сказал и указал на Рюсуя.       О, кажется, он просит снять куртку, ну да, всё-таки Рюсуй в дом заходит. Он принялся растёгивать молнию…       Асагири схватился за голову и наконец открыл дверь. Рюсуй бросился обниматься.       — Асагири, я тебя люб!..       — Ты знаешь, где у меня входная дверь?       — Э... Да!       — Так вот, нахуй — это туда.