"Зелёный - цвет"

Всё начинается с глаз Лили – всё завершается глазами Лили. Одержимость ими начала носить характер парейдолии, с которой со временем можно было бы привыкнуть жить. Ну да, её цветом зелень разъедает глаза ранней весной, он лишь на два тона светлее родного флага Северуса, её взгляд встречается у диких ланей, у волшебницы Шалот, чей портрет украшает главный холл между этажами, у горлиц, по глупости залетающих в Запретный лес; их силуэты расползаются трещинами по полу, складываются облаками на небе, отражаются мутными, неясными мазками на особо болотистой части озера Хогвартс… С этим можно жить. С этим – ПРИВЫЧНО жить. Это понятно. Это… в какой-то степени неизбежно: Снейп достаточно умён, чтобы понимать эту свою особенность – а гордость и отвращение к маглам запрещает ему обращаться к их специалистам. Волшебник по умолчанию нездоров; он исключён из общества; он не часть общества; он не то, что должно в нём быть – значит, и его психика не такая. Если бы все волшебники вдруг забыли о своих предрассудках перед маглами, то специалисты по… психиатрии? Северус хорошо разбирается в латинских корнях, но плохо – в магловских науках; так вот, эти люди бы озолотились на годы и годы вперёд. А он отказывается им потакать. Потому что с его проблемой можно жить. Нужно жить, если он хочет помнить… её. Но Гарриэтта – это уже перебор. Такое пережить нельзя. Появление дочери Лили (и Джеймса, но об этом Северус даже не думал: Джеймса нет в этом уравнении, быть не должно, не может, он должен исчезнуть в той же вонючей дыре, откуда и появился) Северус ждал как проклятия. Считал дни – да, даже настолько. Нет, без календаря, конечно, просто каждый сентябрь вздыхал и чуть ли не крестился – традиция папашки – что в этом году Гарриэтта ещё не появилась. Хотя он мог бы этого и не делать – директор и сам дал бы ему понять, когда наступит это тяжёлое проклятое время; из чувства ли садистского удовлетворения или просто тотального непонимания, насколько Северусу больно от его слов. В последний день лета Северус задыхался между яростной ненавистью и злобой, тоской и горечью, надеждой и отчаянием. Он даже разрыдался – впервые с Её смерти; он многое, многое ждал и то, что он ждал, подтвердилось. Но и… не совсем. Иногда у Гарриэтты случается Её взгляд. Когда она смотрит на Ореста Грейнджера, которого Северус ненавидит чуть меньше Гарриэтты – но всё ещё ненавидит: и за уверенность в себе, за знания, которыми в последний раз блистал только он, он, Северус Снейп (Персиваль Уизли не в счёт; этот юноша не столько умён, сколько трудолюбив и старателен, а эти качества Северус терпел больше знаний, которые создавали для него, мелочного, злобного и завистливого, конкурентное преимущество), и за то, что он мальчик – мальчик, с которым дружит Гарриэтта. Мальчик, который похож на Джеймса – меньше, чем сама Гарриэтта, чёрная, курчавая, тощая, дьявольская. Но у неё хотя бы были глаза Лили… и её взгляд. Но не только когда она смотрела на Ореста. Когда ощущала мировую несправедливость – в лице Северуса, конечно, и Дракии Малфой. Когда смотрела на природу. Когда общалась с друзьями. Но и только. В другое время она была Джеймсом. Как странно, да? Она же девочка. Почему девочки не становятся похожими на матерей? Какая сила прячется в генах Поттера, что его дочь, его первенец, стала точной его копией – и даже с годами не приобрела женственности, оставшись угловатой и мальчуковой? Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Грязнокровка. Магловское отродье. Да, её родители маги, оба. Но у Лили, её бабушка и дедушка!.. И плевать, что Северус не может, не ДОЛЖЕН этого говорить – эта наглая, эта самодовольная, эта бесполезная, как её отец, как все, все в их чёртовом гриффиндорском роду… Но глаза Лили. Одиннадцать лет – прошли: раздражение, ненависть, гнев. Двенадцать лет – прошли: презрение, брезгливость, шок от настолько очевидных поблажек Дамблдора. Как оказалось, Гарриэтта способна отмачивать вещи похлеще папочки: угнала вместе с подругой волшебный автомобиль, который наверняка, НАВЕРНЯКА, и в этом Северус уверен почти стопроцентно, принадлежит папочки Рональдины, известному маглолюбу, подстраивающему законы магического общества под свои нужды (ох уж эта хвалёная гриффиндорская честность!). Тринадцать лет… прошли. Тогда казалось, что хуже не бывает: Гарриэтта познакомилась с Сириусом Блэком – и она, она, она, именно она и освободила его, Северус готов пожертвовать восемнадцатью Орденами Мерлина просто чтобы доказать её вину. Что он тогда чувствовал? Отвращение. Унижение. Ярость. Ну и все прочие эмоции, конечно, тоже. Но потом ей исполнилось четырнадцать лет, а затем пятнадцать. В эмоциональном возрасте Северус, человек рациональный и самокритичный, застыл в возрасте одиннадцати-четырнадцати лет; время, когда он пошёл в Хогвартс, время, когда он мог общаться с Лили и не видеть своих вонючих родственников… не лучшее время в его жизни, потому что был Поттер и компашка, были одногруппники – жалкие, нелепые, ублюдочные вырожденцы, тешившие себя самодовольством по поводу своего происхождения – и не упускавшие возможность кольнуть полукровку да побольнее за его родителей. Но всё же это было ЕГО время. Он стал умнее, но – вырос ли он действительно с этого момента? Мог ли он воспринимать Лили как молодую, прекрасную, замечательную, но всё-таки взрослую женщину? А не как девчонку – резвую, активную, с непроявившейся (Северус, внимательный молчаливый почитатель, за этим наблюдал) грудью? Почему? Почему у него не вызывают тех же чувств другие женщины? Дурацкий вопрос. Конечно потому что она Лили. Таких женщин нет. Таких женщин не будет. И Гарриэтта – другая. Она припёрлась на Святочный бал в костюме и была почти неотличима от своего папашки. Ей-богу, её танец с партнёром – кто он там был-то? Мальчишка какой-то, из очень и очень средненьких студентов Рейвенкло – напоминал отчаянную гомоэротическую шутку сперматоксикозных подростков. И всё же… у неё тогда был Её взгляд. Всё-таки она была не только Джеймсом, не только мальчишкой в женском теле. Она была плоть от плоти, продолжением Лили. О, Мерлин. О, Мерлин. О, Мерлин. Северус отчаянно почувствовал себя как на Святочном балу на самом-самом последнем курсе своего обучения, когда Лили… о, Мерлин. Это было невыносимо, как и сейчас. Естественно, после этого он прессовал Гарриэтту с особенной ненавистью, с особенной страстью. Она НЕ ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ ТАКОЙ. Что-нибудь изменилось бы, будь она больше похожа на Лили? Вряд ли. Просто Северус ненавидел её чуть меньше, не угадывал в дерзком взгляде, в кудрях, в особенной пластике совершенного ловца снитча того самого, кто не должен был стать мужем Лили. А кто должен был? Уж однозначно, конечно, не Северус. И всё равно ему было ужасно обидно. Окклюменция была актом унижения – со стороны Дамблдора и тем более со стороны этой паршивки, этой гнилой, отвратительной соплячки, этой… Да, Северус не сдержался. Хотя должен был – он признаёт это и сам. Но… но профессор! Он должен был понять, что именно этим и кончится! Северус не ожидал каких-либо успехов от Гарриэтты – и был стократно прав, как показали дальнейшие события, но профессор ВЕРИЛ в неё! Он ожидал, что она окажется талантливой, как оба её родителя! Это просто несправедливо, унизительно с его стороны! И самое ужасное, самое отвратительное – Гарриэтта так ничего и не поняла. Да, она увидела своего отца, но… неужели она не могла видеть, как долго это длилось? Что это была не сиюминутная акция здоровенных лбов? Она не поняла всю суть его страданий, просто увидела страшную, отвратительную картинку. Она хотя бы этому ужаснулась: вероятно, не всё в её душе потеряно, и в ней ещё осталось что-то от Лили. Кстати, о Лили… Поняла ли она, как много она значила для Северуса? Нет, конечно, нет. В ней есть глаза Лили, доброта Лили… неожиданные таланты Лили, но она – плоть от плоти своего папаши. А, значит, та ещё тугодумка, хотя и притворяется сообразительной. Но окончательно он про себя всё понял, когда убил профессора. Это вообще стало пунктом невозврата. Уже нельзя было притворяться. То есть… можно было. Он и продолжал – это всё, конечно, было частью плана, но… Невозможно теперь было думать о репутации – никто бы его не принял после этого, даже если бы он десять раз помог опрокинуть режим Волдеморта (а уж сделал он этого или нет, Северус не знал; не сомневался – Гарриэтта девочка не умная, но отважная и жертвенная; два из трёх из наследства матери – тоже неплохо). Никто не простил бы ему убийства Дамблдора. Никто бы не забыл ему этого. Даже те, кто знал, какой он на самом деле человек. Это, как ни странно, развязало руки и дало второе дыхание. Терять было нечего; доброго имени у него никогда не было, а теперь он мог почувствовать себя как Сириус Блэк. Только того действительно подставили (хотя Северуса ничуть не было его жаль), а Северус действительно совершил преступление. Ничего, это… помогло. Он смотрел в глаза Гарриэтты и говорил ей то, что не говорил никому. Его прорвало. Нет, не до конца: про Лили он так и не сказал. Да и мог бы? Это ведь она на него смотрела, она, сквозь глаза своей непутёвой дочери. Это она ужасалась некогда лучшему другу. Это перед ней он пытался казаться худшим человеком на свете: если уж рвать, то до конца, до полного презрения. Страдать он и так привык, а она… пусть она ужаснётся ему. Пусть она испытает особенную злобу. Хотя нет, она не умела. Она умела презирать, это хуже. Пусть его вместо матери ненавидит Гарриэтта. Ведь он даже… привык к ней? Смирился с её взглядом? Да, это было невыносимо больно. Нет-нет, никакой тяги: Северус за всю жизнь не испытал и толики того чувства, что называют «сексуальным влечением». Даже к Лили: это не было пошлое зудение в паху, которое ведёт его идиотов-ровесников на развлечения; нет, это было другое, возвышенное чувство. Смесь любви, ревности и ненависти. Меньше, чем сейчас, но всё равно сильно. Конечно, тяга к шестнадцатилетке не испортила бы его образ хуже, чем убийство буквально лучшего человека магического общества… но нет, это не было оно. Зато теперь ему было легче. …значительно легче, чем при смерти. Смотреть в глаза Гарриэтты перед смертью – мука мучительная, и лучше бы так умер, скручиваясь, как жалкий червяк. Но произошло что произошло – смерть окончательное событие и ничего теперь не изменит. Жаль, не поцеловал перед смертью. Не её – Лили. Впрочем, какая уже разница? Какая. Уже.