я краснею при тебе как...

у олега сквозь пальцы нежность перетекает к диме через несмелые касания — казалось бы, обычное рукопожатие. румянец на щеках зацветает юным июньским закатом: у матвеева чувства без срока годности под кожей шевелятся, колятся цветами алыми, не дают ни вдохнуть, ни выдохнуть. олег за этот год совсем почти не изменился: разве что во взгляде пропала прежняя ребяческая весёлость, волосы чуть длиннее стали, и дыра размером с сердце в словах бесцветных себя выдаёт. диалог не клеится от слова совсем. избитые клишированные фразы про дела, жизнь и здоровье уже выброшены вместе с затушенными хабариками, магазинными чеками и безвкусной мятной жвачкой в урну, стоящую возле небольшого бара, случайно притянувшего их друг к другу снова. город фонит безучастием, пока они находятся в самом эпицентре ещё не завядшей любви. с угрюмого октябрьского неба капля за каплей расходится дождь, фонари светлячками освещают уже вечернюю улицу, и хмуролицые прохожие спешат домой по мокрому асфальту. что за ебаная мелодрама — думает олег. у димы эхом в голове крутится та же мысль. олегу скулить побитым псом хочется, им же — слюняво тереться о руку и в ногах валяться тонких, умоляя, чтобы против шерсти не гладили. но он лишь глазами тоскливыми с отблеском гранитного топаза всматривается в неродного человека, пытаясь впитать в себя как можно больше деталей: у димы пара первых морщинок, губы как и прежде обкусаны, и шмотки всё ещё на пару размеров больше, чем нужно. интересно: его ли? раньше шепс любил видеть мальчишку в своей толстовке, нелепо-правильно сидящей на нём, футболки были на двоих, а свитера, пахнущие олегом, дима так и не вернул. блять. казалось же, что отпустило. да и треки земфиры в наушниках уже давно не звучали. но сейчас сердце о рёбра скребётся, кончики пальцев то ли от простывшей погоды, то ли от избытка чувств леденеют и димино личное пространство нарушить хочется, сломать границы стенами между ними высящиеся — все равно же карточные, блять — и прижать матвеева к себе, проглотить как чёрная дыра, оставив в себе навсегда. от этих мыслей совестно как-то и устало. от них спрятаться хочется, а ещё — заглянуть в чужую черепную коробку: вдруг там такие же? ни у одного из них хотя бы какие-то слова — до нужных и правильных совсем далеко — на кончике языка так и не находятся. глупо молчат, взглядами украдкими касаются друг друга, олег бездумно носком промокшего насквозь кроссовка по асфальту шаркает, из-за полуоткрытых дверей бара доносится какой-то смутно знакомый трек из нулевых, а дима нервно на пальцах кольца крутит — эта привычка всегда шепса почему-то немного раздражала. диме уходить не хочется, олегу — тоже. даже так, деля одну оглушающую тишину на двоих, лучше, чем не вместе. расстались они нелепо, по-детски как-то и киношно невероятно. разговаривать о возникающих проблемах толком не умели, обиды в себе копили, заебались от нудной бытовухи — и разбежались на пылающих эмоциях со скандалом, нанеся друг другу ментально две тысячи ножевых. гордость победила, но чувства не выболели, не сгорели мостами, а остались глубоко под кожей, проросли прямо в сердце, отняв место у других возможных влюблённостей. дима никогда не верил в магию, бога или судьбу, но сейчас почему-то наивно кажется, что обычно безучастная вселенная им ещё один шанс даёт, разыгрывает очередную партию в своей ничего не значащий для неё игре, наделяя фигурки из плоти и крови свободой воли. — ещё по одной? вместо ответа олег тянется к заднему карману потёртых джинс и достаёт сразу две сигареты из своей помятой пачки: дима по-прежнему курит какую-то химозную хуйню, чей запах в волосах застревает, а шепсу бы хотелось никаких осязаемых следов не оставлять, чтобы потом все же убедить себя, что этот вечер — дурной сон, а он ебнулся окончательно: так с холодностью матвеева мириться проще. дима счёт времени теряет и сам теряется в чувствах, потому что впервые за долгое время они у него нестерпимо под кожей роятся, вместе с кислородом по телу разносятся и уже думать трезво не позволяют. оказывается, весь этот год он прожил на автомате, обслуживая низменные потребности тела — поход к стоматологу, кстати, на среду запланирован — отключив мешающие назойливыми мухами тоскливые эмоции. мыльный пузырь, отделивший их от всего остального мира, незримо, но ощутимо — для димы, по крайней мере — наэлектризовывается, заставляя делать каждого несколько шагов друг к другу, ломать личное пространство и рамки приличия. потому что дима соединяет замерзшие губы в цыганском поцелуе, передаёт кудрявый дым из своих лёгких в чужие, притягивает за шею ближе и дышит загнанно. матвеев знает, что опасно так чувства напоказ выставлять — отпиздят же. питер, чай, не франция, несмотря на то что город довольно широких взглядов, но за такое неприкрытое пидорство можно зубов лишиться и обзавестись контактом травматолога. — блять, ты че творишь? — у олега голос хрипит, запах табака смешивается с ванилью и уже зашедшим солнцем на кончиках вьющихся волос. он, противореча своим словам, матвеева ближе притягивает — кажется, если обнимет крепче, то кости все мальчишке переломает — душит своей нежностью, зажмуривается, силится вспомнить молитвы, которым бабушка научила еще в детстве, чтобы эгоистично выпросить у бога ещё один шанс для себя и димы. пожалуйстапожалуйстапожалуйста. дождь продолжает разбиваться о серый асфальт, дима утягивает их из-под фонаря с чайным светом подальше к безликой кирпичной стене соседнего дома, где их силуэты в зябкой, почти ночной, тьме уловить сложно: разорвать объятия сейчас — сродни смертной казни на электрическом стуле, избиению младенцев и распятию христа. — я никогда так не любил прежде, — вырывается обнаженно-правдивое, непрошенное. олегу время назад отмотать хочется, чтобы забрать слова обратно, но — я тоже и — давай попробуем ещё раз? между ними пропасть в триста шестьдесят пять дней, множество бессонных ночей и горы окурков, но они интуитивно настраиваются на одну волну, оставляют себе место для манёвров, мысленно дают обещания не наступать на одни и те же грабли и позволяют утопить себя в циркулирующей между нежности.