Больше чем друзья, меньше чем...

— Я люблю тебя. Никакого предупреждения, никаких начинаний, никакой подготовки или даже колебаний, если уж на то пошло. Он сказал это так просто, будто они вдвоём обсуждали чёртову погоду до того, как он решил сбросить такую бомбу на неё даже без какой-либо причины. Его голос лёгкий, контролируемый, какой-то сдержанный, но одновременно всё ещё такой его. Он не смотрит на неё, только смотрит перед собой, сосредоточив взгляд где-то за баром, пока делает другой глоток огневиски, и на мгновение она задаётся вопросом: не пьян ли он уже. Из-за того, что он активно избегает её взгляда, Люси не может сказать, о чём он думает, и это разочаровывает её, потому что в её разуме нет сомнений, что он знает: так она не может прочитать его, и делает так специально. В конце концов, не было секретом, что он боролся с «сентиментальными, эмоциальными глупостями», и если это действительно только что случилось, тогда он делал чертовски хорошую работу, скрывая это. Люси не готова к внезапному признанию, так что вместо того, чтобы отреагировать так, как ей хочется — остановиться, приподнять бровь, попросить его повторить — она полностью замирает, её напиток падает из рук, и только его быстрые рефлексы спасают её от мытья пола гильдии. Он ловит стакан быстрее, чем она может осознать, всё ещё оставаясь спокойным, когда кладёт его на стойку прямо перед собой; всё ещё избегая её взгляда, и её глаза ловят Миру, которая стоит за баром, такую же шокированную, из того, что она может сказать. Если честно, Люси ожидала, что она бы прыгала от радости прямо сейчас, но она полагает: резкость признания смогла застать её врасплох. Она держит в руках стакан и тряпку, будучи прямо в середине протирания, когда он озвучил свои мысли. Он всё ещё тихий, обводит стакан кончиком пальца и лениво двигает его по кругу. Он всё ещё наполовину полон, хотя он не делает движения, чтобы отпить глоток, видимо ожидая чего-то — ожидая её ответа. Ответа, который она не может дать. Ответа, который она не может дать, потому что он полностью ошеломил её. Никакой писательский кризис не сравнится с потерей дара речи, что она чувствует прямо сейчас, и мысль о победе авторской премии смешна, когда она не может даже придумать подходящий ответ на то, что сказал её лучший друг. Люси может только смотреть, и каким-то образом, в глубине разума она замечает то, как его палец перестаёт двигаться по стеклу, прежде чем соскользнуть и нервно сжать основание. Нервничал. Он нервничал. — Люси? — Ч-что? О! Эээ, — она прочищает горло, рискует взглянуть на Миру. — Ч-что ты только что- Он улыбается и допивает остаток напитка; кажется почти застенчивым при действии. Если слегка покрасневшие кончики его ушей и блуждающий взгляд указывают на что-то — это оно, и Люси чувствует свое сердцебиение. По каким-то причинам, Нацу оглядывается куда-то назад, и она следует его примеру. Она находит покрасневшую и широко раскрывшую глаза Венди, смотрящую на них, прямо через зал гильдии и с выражением, которое она видела только дважды раньше на вечеринке, что могло означать только- — Я люблю тебя. -что она не ослышалась, и он только что сказал это снова. — Ч-ч-ч-ч-что т-ты т-только что- Он вздыхает, поворачивается к ней, словно это ему трудно понять всё. — Правда, Люси, сколько раз ты собираешься заставить меня сказать это? — Э-эмм… — её взгляд опускается на его пустой стакан, и она мысленно подсчитывает стаканы. Три… четыре… может пять? Примерно столько она видела, как он выпил в перерывах между глупыми шутками с Хэппи и язвительными комментариями, брошенными в Грея. Всегда возможно, что он выпил больше, пока она не смотрела, но даже так, его глаза ясные, когда он смотрит на неё: ожидая, ожидая, ожидая. — Я… — Миры нет. Она незаметно ускользнула, чтобы дать им так много личного пространства, насколько это возможно, в переполненной и без сомнений шумной гильдии. Хотя Люси не сомневается, она всё ещё в пределах слышимости, забрав с собой Кану. В любом случае, заклинательница, кажется, осталась одна. Боже, как ты вообще отвечаешь на признание вроде такого? Взаимные чувства не проблема, она могла сказать это с уверенностью. Она всегда любила его, хотя не романтичным способом, как она верила в глупые любовные истории на её полке. Любовь Люси к нему началась с восхищения (и лёгкого раздражения) в их первую встречу, после развилась в тот вид любви, который она хранила для лучших друзей — вид, который она чувствует к Грею, Эрзе, Хеппи, Венди, Леви — всем. А после, она наконец-то изменилась и превратилась в то, что она чувствует прямо сейчас — что она предполагает, он имеет в виду его внезапным объявлением. Предполагает, потому что всегда есть шанс, что она читает ситуацию неправильно и он просто подразумевает всё в дружеском смысле или даже сестринском, если уж на то пошло. Ясный взгляд или нет, пять стаканов такого сильного напитка, как у него, должны хотя бы немного опьянить его, если не совсем напоить. Так что она делает глубокий вдох, чтобы успокоить себя и бешеное сердцебиение, считает в уме до десяти, думает о болезненно глупых пикапах Локи просто на всякий случай и смотрит на него снова. Теперь он держит стакан, пальцами осторожно вращая его туда-сюда, и у неё нет никаких сомнений, что её постоянная тишина напрягала его. — Ты имеешь в виду именно это? Нацу замирает, его руки прилипают к стеклу, как будто это часть его кожи, и она задаётся вопросом, услышал ли он её, так долго он молчал. Его реакция также может быть вызвана чем-то, что он услышал, происходящее снаружи гильдии, или, может быть, Грей и Гажил снова его подстрекали, втягивая его в другую из их драк. С ним иногда было сложно сказать. А потом он наклоняется вперёд, лицо так близко, что Люси обнаруживает, что откидывается назад на стул, чтобы сбежать от этих решительных, пленительных глаз. Сбежать? Вот что она делает? Она пытается сбежать от него? Сбежать от конфронтации, к которой ведёт этот разговор? Или может дело в том, что он так близко, что её сердце отказывает? Она не знает. Нет, постойте, она знает. Она знает, потому что невозможно спутать это загадочное чувство с чем-то ещё. Она не пытается сбежать от него, не пытается убежать, не пытается спрятаться. Люси не делает ничего из этого. Она… — Конечно же! — Нацу наклоняется ближе, достаточно близко, чтобы вторгнуться в её личное пространство, и она чувствует тепло, и пахнет алкоголем и огнём, а она смотрит на его губы и о, боже, боже, боже. — Ну же, Люси, тебе надо отдать мне должное! Его глаза настойчивые, но всё же такие же веселые, как всегда. Его рот складывается в одну из его полуулыбок — ту, что заставляет её сердце остановиться, и ту, которую он показывает каждый день; обычно, когда он слушает её речь, наблюдает за тем, как она пишет или читает, играет глупые игры вместе — только когда он с ней. — Я бы не сказал этого, если бы не был серьёзен! — Он смущённо усмехается, но этого недостаточно, чтобы она не заметила то, как его взгляд опускается. Нацу смотрит на её губы, и он наклоняется ближе, и о боже, боже, боже- Он останавливается, оглядывается вокруг, кажется понимает, где они, и отстраняется. Люси способна дышать снова, когда он садится на своё место, странная улыбка всё ещё приклеена к его губам, и всё же, по какой-то причине, блондинка не может не ощутить лёгкого разочарования. Нет, не по какой-то. Для неё довольно очевидно, почему она внезапно чувствует себя так странно. Она хотела, чтобы он поцеловал её, скорее всего даже подсознательно надеялась на это. Вот когда Люси Хартфилия решает ответить ему правильно, потому что какой смысл танцевать вокруг темы дольше, чем они уже делают? Если это продолжится, ей кажется, что они не встретятся с проблемой даже тогда, когда они состарятся и поседеют. — Я тоже люблю тебя. И то, как он замирает и широко улыбается ей — достаточно, чтобы её сердце растаяло.