Игристое с привкусом крови

...ничто иное так не согревает даже самой холодной осенью, как чашка горячего, изумительного на вкус чая, заваренного руками настоящего чайного мастера

А мастером этим являлся не кто иной, как Иван Гончаров, юнец, что подрабатывал в той небольшой, но довольно проходной кофейне на окраине города, именуемой «У Гончарова». Туда постоянно забегали люди, дабы испить чешечку тепленького кофе или же авторского чая, получив вместе с тем теплую улыбку бариста-чайного мастера. Но совсем недавно Иван решился взять себе отгул, чтобы вдоволь насладиться спокойствием в собственной квартирке в серой панельке, попивая уже ранее названный мною напиток и читая очередную книжицу в жанре «Романтика» из своей небольшой, но сполна насыщенной интересным чтивом домашней библиотеки. Парень сидел за столом около окна, укутанный в пуховое одеяло и держал в руках небольшую чашечку с горячим напитком, над которой во всю возвышались клубы полу-прозрачного пара, попадая прямо в лицо и, тем самым, заставляя слегка поморщиться. Комната в это время была наполнена великолепным благоуханием, дарующим одно только умиротворение и наслаждение Ивану, также и навевающим приятные воспоминания и ассоциации, связанные с дорогим для него человеком. Естественно, именно для Гончарова этот, как могло показаться, ничем не примечательный аромат, значил куда больше, чем для другого простого человека, что соизволил испить чаю на досуге. Возможно это было какой-то мотивацией работать в кофейне, вновь и вновь радовать людей своим благородным напитком, что в его замечательных руках становился еще благороднее, чем обычно. Иван, смотря в окно, с теплотой в улыбке и алым румянцем на щеках вслушивался в ритмичный стук дождевых капель по окну, делал глоток за глотком из своей чашечки, делая недолгие паузы между теми. Федор... — вновь проговорил про себя это имя парень. Ему по какой-то причине очень нравился дождь, да и в целом осень, эта мрачноватая атмосфера. Напоминала она ему того мужчину, чей образ ни на секунду не покидал голову юноши. Им был Федор Достоевский, являющийся одним единственным предметом его безграничного очарования. Гончаров испытывал сущее наслаждение, очередной раз прогоняя в мозгу сотню, или даже тысячу различных сценариев и влажных фантазий перед сном, связанных с ним. Несомненно делал он это все ежедневно, своеобразный "ритуал" уже успел войти в его повседневную жизнь и остановиться наравне с любым приемом пищи. В такие моменты он всегда представлял, как нежно гладит того по голове, снова и снова одаряет его милое личико горячими поцелуями, легкими движениями своих тонких пальцев перебирает каждую прядь его черных, словно копоть, волос, при этом страстно шепча на ушко уже такие обыденные признания в любви. Ахх, до мурашек пробивали в самое сердце эти сладострастные мысли... Юнец вроде и осознавал, что Федор уже давно нашел свою спутницу жизни, а Гончаров никак того в романтическом плане не привлекал, но все-таки факт этот принять не был способен. А если и был способен, то только сквозь многочисленные боль и страдания, который терпеть не хотелось. Безумные мысли тотчас затмевали его и без того воспаленный разум.

Убийство?

Убийство...

Он наклонился над столом, закрыл глаза, злорадно улыбаясь и даже не замечая, как через края наклоненной набок чашки разливал весь напиток, а мгновение спустя и сам сосуд сверкающими на свету осколками красовался на полу. Парень до крови закусил губу, нервно сжимая ткань шорт и до ужаса обезумевший взгляд тупя в стену напротив. Эта идея казалась ему чертовски привлекательной, заставив ехидно усмехнуться и резко подорваться с места, плюнуть на все свои остальные планы и отправиться к Федору. Дальнейший путь его лежал в библиотеку, находившуюся в нескольких метрах от дома. Гончаров часто заглядывал туда, особенно после того, когда впервые увидел Федора. С того момента чтение стало для юноши повседневностью, намертво вошедшим в однообразные, серые дни, хоть как-то их, но разбавляя. А что больше радовало — так это то, что обычное, на первый взгляд, увлечение, плотно связывало его с Достоевским, позволяя видеться с ним как можно чаще. Быть может, именно Федор повлиял на формирование его основного досуга? Книга, сладкий черный чай и собственные грезы о любимом человеке...

***

Дождь тарабанил по асфальту, большими звучными каплями врезаясь в землю и зонт, укрывающий Гончарова. Вода уродливыми причудливыми узорами растекалась по дороге, стекала с листьев деревьев вниз, глуша всё окружающее вокруг, и всякие мысли из его головы утекали вместе с дождём с крыш частных домов. А во всём этом, пред ним, прям в голове, вырисовывалось лицо Достоевского: до ужаса красивое, что хочется взять в руки, осыпать поцелуями и остаться рядом с ним навечно, сплетая пальцы красной нитью. Украдкой возвращаясь из мыслей, перед ним предстал лишь унылый серый город, что давно не мог будоражить душу Ивана также, как Фёдор. Едвали впредь вызывать больший восторг что-нибудь, чем внимательно бегающий по страницам книг серьёзный взгляд? Человек, что встречал его с очаровательной полуулыбкой, пробирающей до игл под кожей и бабочек в животе. До безумия отвратительных, вьющих коконы вокруг его лёгких, усложняя дыхание, когда Иван находился рядом с Фёдором. Пред глазами вдали возвышалось здание библиотеки. Сердце забилось чаще от спешки, ноги зудели, призывали усесться на ближайшую лавочку, может, помедлить шаг. Ивана всё равно это мало останавливало, двигало им сейчас лишь желание присвоить и, самую малость, — влюблённость. Чистая, долгая, на протяжении многих лет засевшая глубоко внутри, царапающей ревностью наблюдая каждый раз, как Фёдор был с кем-то непозволительно близок: лишний раз кого-то касался, пропускал улыбку случайным людям, смеялся звонко-звонко от чужих шуток. Новость о появившейся пассии у Фёдора ранила. Имеет ли право кто-то, кроме Ивана, претендовать на тёплое место в сердце Достоевского? Зайти к нему в душу, прохлаждаясь там, словно в собственном доме? Руки сжимались в кулаки. Взгляд устремился вниз, на бордюр. В разводах воды воображение дорисовывало вместо тёмных туч чёрные, как смоль, Фёдоровы волосы. А ведь Иван ни разу и не касался их, как бы ему не хотелось всё то время, что он знаком с Достоевским. Потаённых желаний, связанных с Достоевским у него, на самом деле, много. Больше самых невинных: заключить в объятия под приглушённые российские новости о западной пропаганде, заснуть вместе холодной осенью под пледом с кружкой горячего, жгучего горло чая. Поцеловать в лоб, отшутившись, что целуют туда только покойников, быть вместе до самой смерти. Гончаров не заметил приближающиеся шаги позади себя и дрогнул от прикосновения до плеча. Растерянно повернув голову, обнаружил подле себя Достоевского, что оглядывал его взглядом полного недоумения. Голова почти сразу же опустела, заметив, как слегка хмурятся чужие брови, убирая руку от плеча Ивана. Маркиза укрывала от ливня, а зонт давно был сложен и краем упирался в порог библиотеки. Губы Гончарова тронула лёгкая улыбка, а рука прижалась костяшками пальцев почти к самому сердцу, чувствуя, как оно ускоренно бьётся. — Иван, что с тобой? — он хмыкнул, осмотрев его с ног до головы. Тот стоял на пороге уже минут пять минимум, потому Фёдор, по доброте душевной, вышел поинтересоваться. Гончаров не смог произнести ни слова. В вопросе Достоевского причудились ему совсем невесомые нотки волнения. Или, может, так было и на самом деле? Сам Достоевский волновался за него? — Всё хорошо, Фёдор Михайлович, не беспокойтесь, — Иван дружелюбно улыбнулся ему, заводя руки за спину. Фёдор тяжко выдохнул, всё ещё с каким-то подозрением смотря на Ивана. К Гончарову он никогда не относился плохо. Была в нём нотка странности, но для Достоевского он просто был пареньком, что в узких кругах славится лучшим чаеваром в городе. Да и сам Фёдор иногда заглядывал в кофейню, где он работал, просто ради того, чтобы пропустить через себя лишнюю чашку чая в компании с Иваном. Считался для него он не более, чем просто хорошим знакомым, хоть они и довольно часто виделись. По большей части, конечно, из инициативы Ивана ходить в библиотеку раз в несколько дней. — Иди в помещение лучше, не стой на пороге, — посоветовал Фёдор, роясь в карманах брюк. — Тут холодно, — он фыркнул, достав пачку сигарет вместе с зажигалкой. Достоевский не может сказать, что беспокоился за Ивана хоть в какой-то степени, просто сильно долгое отсутствие Гончарова в библиотеке время от времени делало обстановку непривычной. Можно сказать, тот успел стать частью рутинного развлечения. Нет, Фёдору никогда не было скучно среди бесчисленного множества книг, уж тем более он не ощущал одиночества. Просто Иван был одним из немногих, кому по какой-то причине помимо книг в здании был интересен ещё и сам Достоевский. Иван кивнул, проходя мимо Фёдора внутрь здания. Не успел он и сделать пары шагов, как что-то убедило его остановиться и развернуться. Гончаров замер, а к щекам прилила кровь. До чего красив Достоевский на фоне тёмного города, с зажигалкой в руках и сигаретой меж желанных губ. Клуб дыма струится и тушится в капли дождя. Он глухо прокашливается в руку, а Иван смотрит как зачарованный, взглатывая. Взгляд фиолетовых глаз устремлён куда-то вдаль. Фёдор, нервно сжимая костяшками пальцев по обе стороны сигарету, явно о чём-то задумался, и Иван замечает за собой мысли, что ему действительно интересно, о чём думает Достоевский. Глаза, полные восхищения, останавливаются на устах Фёдора, согнувшихся в тонкую линию. Окурок опадает в ближайшую мусорку, а сам Достоевский ещё некоторое время просто стоит с стоит куда-то далеко-далеко. За всё это время тот будто и не замечал пристального взгляда Гончарова, что не переставал на него смотреть ни на секунду. Как и Иван, очарованный чужой красотой, не замечает, как к Фёдору подходит взявшаяся из неоткуда неизвестная девушка. Воздух моментально спирает воздух в лёгких. Девушка обнимает его, совсем по-невинному целует в щёку и счастливо улыбается. Кажется, сквозь шум дождя, он слышит её негромкую ругань, что от того снова несёт табаком, а Фёдор лишь мягко смеётся, заправляя блондинистую прядку ей за ухо. Что-то внутри ломается, замещая восторг медленно расходящейся по мозгу ненавистью. Руки девушки прикасаются к затылку Фёдора, тянут на себя вниз и невесомо касаются его губ. Гончаров не может вспомнить ни единого момента, когда такие любимые глаза были наполнены такой нежностью и заботой, а улыбка не казалась излишне натянутой, вежливой. Достоевский прижимает её к себе, куда увереннее касается чужих губ и затягивает в поцелуй. Иван кипит изнутри, отворачивается, подносит руку к своему лицу. Его трясёт. Больно, липко, неприятно расползается по внутренностям тупая ревность. Приглушённый возглас за дверью бьёт по черепной коробке. Гончаров совсем еле сдерживается, чтобы не сокрушить здание, вещи, находящиеся вокруг. Не сомкнуть ладони на тонкой девичьей шее, не вырвать глаза, чтобы она более не смела смотреть на Фёдора влюблённо. Так приторно сладко, как может позволить себе лишь один Иван, остальные — нет. Ресницы подрагивают, в голове дорисовывается силуэт мёртвого Достоевского. Его идеального Фёдора, принадлежащего лишь ему, что останется с ним навечно. Нисколь не пугают Гончарова тусклые, обезжизненные очи. Лишь уверяет себя — Фёдор будет прекрасен любым. Какого угодно Достоевского он примет в свои объятия, оставит мягкий поцелуй на устах, зароется носом в волосы и выскажет, как сильно его любит. Кровь, струящаяся из-под раны, будет лишь чудесным дополнением к его красоте. Будет ли что-то приятнее, чем ощущение крови Фёдора на кончиках пальцев? Прозвенел колокольчик на двери библиотеки. Тихий-тихий смех заполняет пространство, скребёт когтями, до боли закусанной губой меж клыками. Девушка проносится мимо Гончарова, кидая что-то про то, что ей нужно отлучиться на время. Фёдор угукает, усмехается, провожая её взглядом. Таким мягким, под каким Иван бы поплыл, если бы Достоевский смотрел так на него. Но тот почти сразу же возвращает своё привычное серьёзное лицо, вздыхая. И проходит взглядом по нему. — Иван, у тебя точно всё хорошо? — Фёдор вопросительно смотрит на него, подходя ближе. Он замечал взгляд Ивана снаружи, но не было и мельком дум о чём-то странном. Скорее, лишь предположение, что Ивану не здоровится. Гончаров молчит, кивая. Неловко отводит взгляд, склоняя голову. — Домой пойдёшь, может, если плохо себя чувствуешь? — он хмыкает. — Я такси тебе вызову. Где ты живёшь? — Не нужно, Фёдор Михайлович, — щёки алеют, Иван мотает головой. Его вновь трогает улыбка. Искренняя, бесконечно нежная. Гончаров уверен, что она куда сердечнее, чем у той девушки, что только что касалась его губ. — Всё в порядке, просто... — замолкает. Скапливается ком в горле, во взгляде на миг мелькает что-то прежде неизвестное Фёдору в застенчивом юноше, но он не передаёт этому значения, всё также снисходительно оглядывая Гончарова. Достоевский молчит, ожидая слов со стороны Ивана. Возможно, будь они знакомы куда меньше, то Фёдор бы и совсем не обращал внимание на юнца со странным поведением. Но из-за базовой вежливости и фактора того, что знают они друг-друга чуть меньше трёх лет — стоит беспокоиться. — Просто хотел вас пригласить к себе сегодня, — продолжает Иван куда более уверенно. — Выпить вина, — от последнего дополнения неловкость трогает и его уши. От смущения Гончаров отворачивает голову, пряча багровеющее лицо за прядями волос. Над ухом раздаётся ехидный смешок. Ивана пробивает дрожью. Не сказал ли он чего глупого прямо Фёдору в лицо? Не откажет ли, не оттолкнёт? — Ты из-за этого такой странный сегодня? — увиливая от согласия на предложение спрашивает Достоевский. За эти года он узнал, как стеснителен до него Гончаров, но не думал, что до такой степени. Тот растерянно, часто кивает, утыкаясь носом к себе в плечо и легко жмурясь. Фёдор так едко смотрит на него, щурится, оскабливается, глядя на смущённого Ивана пред собой. Долго ничего больше не говорит, что вгоняет Гончарова в ещё больший стыд перед Фёдором. Клянётся, готов упасть на колени и просить прощения за собственную высказанную глупость, лишь бы на него не смотрели так колюче и ему не хотелось провалиться сквозь землю. Кинуться под ближайшую машину. — Тебе нужно быть увереннее, — заявляет Достоевский, поддевая пальцами его подбородок. Черты лица, внезапно для Ивана, смягчаются. Нет того сардонического взгляда, только обычная, более широкая, чем обычно, улыбка и плещущийся интерес в зеницах. Щеки Гончарова вновь предательски алы, румянец никак не сходил с его физиономии на протяжение нескольких минут уж точно, как бы тот всячески не пытался от него избавиться в порыве стыда. В этот момент он был способен лишь невинно, смущенно смотреть в самые глаза Федору и снова прокручивать в мыслях те же самые сценарии, что и перед сном. Только уже осозновая, что, возможно, он уже близок к желанному исходу. Федор ответно смотрел ему в глаза, капли пота неспешно стекали по его лицу, а руки пытались найти себе место, в итоге остановившись скрещенными за спиной. Но, к счастью, Иван быстро вышел из, так называемого "транса", наконец вспомнив о своих дальнейших планах. — Федор Михайлович, я думаю, что мне уже пора идти, хотелось бы успеть забежать в магазин по пути... Жду вас вечером у себя, — Иван хихикнул, уж было хотел развернуться и последовать к выходу из библиотеки, со всех ног пуститься домой, но тотчас вспомнил о немаловажном — Ах да, точно, адрес, — Иван подошел к ближайшему столу, очевидно тому, за которым работал Федор, схватил первый попавшийся лист бумаги, от которого оторвал небольшой кусочек. На том он черной пастой написал: «Ул. Ленина 25, кв. 16» , после чего вручил Федору, напоследок даруя ему свою теплую улыбку и спеша удалиться прочь. Федор сжимал в кулаке огрызок бумаги с заветным адресом, смотря в след парню, что со всех ног куда-то пустился. Какой же он сегодня странный, наверняка случилось что-то неладное... И это неожиданное приглашение. Но в таком случае не ему судить. Одно волновало, не мог он себе позволить так легко отказаться от встречи, зная, до чего же порой раним и чувствителен Иван, несмотря на совсем иные планы на сегодняшний вечер, времяпровождении со своей возлюбленной. Что-ж, придется немного солгать...

***

...до чего же прекрасен даже самый обычный кухонный нож. А еще прекраснее он становится после того, как оставит болезненный след на теле своей покорной жертвы, ведь в руках искусного убийцы даже он будет вполне равен холодному оружию.

Иван был на пределе, его до безумия заводила мысль об убийстве, и о том, как он после этого наконец завладеет Федором, а если быть точнее, тем, что от него останется — телом без какого-либо разума. И никто, никто ему уже не помешает, даже та, никчемная светловолосая шавка, что постоянно путается под ногами у его возлюбленного, притягивает к себе все внимание Достоевского. Мысли никак не собирались в кучу, доводя до сумасшествия и истерического смеха. Иван крепко сжимал в руке рукоять ножа, так соблазнительно поблескивающего металлом на свету. Вдруг он поднес лезвие к кончику пальца, дабы проверить его на остроту, резко проводя острым по коже и пуская немного крови из небольшого пореза. Иван слегка вздрогнул, но особой боли даже не почувствовал, лишь кончиком языка слизывая подтекшую жижу и сладко омывая свои изувеченные уста. То что нужно. Теперь сердце его отбивало бешеный ритм, ведь с минуты на минуту должен явиться сам Федор. Орудие убийства — обычный кухонный нож, коим обычно нарезали хлеб или крупные овощи, наготове, оставалось дело за малым — лишь дождаться его прихода... Парня ужасно клонило в сон, глаза неистово закрывались. Он упал в ближайшее кресло и опрокинул свою голову за спинку. Спустя некоторое время его неглубокий сон нарушил внезапно раздавшийся стук в дверь. Иван тут же подорвался с места и подбежал к двери, с еще полу-сонным взглядом пытаясь отворить. Его взору предстал Федор, в смокинге и с прилежно уложенными волосами, что только одним своим внешним видом уже очаровывал Ивана. В его очах он был прекрасен, как никогда ранее, а сейчас явился к нему словно прямиком из тех сценариев... Уж тем более знал Гончаров, для чего заманил мужчину к себе домой, знал, что ожидает того далее не лучший исход. Хотя, что уж тут говорить, лучшим он будет исключительно для юноши, что с каждой минутой все больше и больше терял рассудок. — А-х-х, Федор, проходите, — Гончаров словно расцвел у него на глазах, чем и продолжал вызывать откровенное недоумение у мужчины. Пройдя за юношей в комнату, Федор уселся на один из стульев около абсолютно пустого стола, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу смиренно ожидал дальнейшего развития событий. Вина не видать, странно, он уж думал, что к его приходу все будет готово. Не удержался и тотчас задал Гончарову вопрос — Где же обещанное вино, Иван? Иван же в ответ широко улыбнулся, прошел от конца комнатки и остановился прямо позади стула, на котором сидел Федор, упрятав руки за спиной. Он слегка наклонился, чуть-ли не опуская свою голову на плечо мужчине и так тонко, нежно шепча — А вина, к сожалению, у меня сегодня для вас не найдется. Мгновение спустя Федор почувствовал холод лезвия, на котором слегка приподняли его голову за подобородок. — Ив-в-ван? Что п-происходит? — голос Федора люто дрожит. А в ответ лишь ехидный смешок, что окончательно добивал разум. Боль. Неужели этот милый юноша был способен причинить тому боль? Какие на то имеются причины, связанные именно с Достоевским? На мгновение затаив дыхание, Иван все же осмеливается, хоть и прежде это решение было сотню раз им обдумано. Он, по неопытности, абсолютно беспорядочно и с полным спокойствием, но наносит единственный, вероятно, решающий для мужчины удар. Будет ли Федор еще какое-то время мучаться от болей или его настигнет легкая, быстрая смерть — неизвестно, да и не столь важно для Гончарова, разумные мысли сейчас затмевала лютая похоть. Нож впивается в грудную клетку, с тихим треском надламывая под собой пару-тройку ребер и стремительно пронзая легкие. Взор Федора в момент наполнился болью, лицо побледнело, он едва успел уловить все происходящее. Мысли в одночасье куда-то испарились, в глазах резкая темнота и головокружение, дышать стало крайне тяжело. Лишь боль, нестерпимая боль, последовавшая за ударом, и крики, кои машинально срывались с его уст. Он ухватился за шею, откашливая бесчисленное количество крови и часто дыша. Но это продлилось совсем недолго. Какое-то время его сердце билось также бешено, как ранее оно билось только при виде своей возлюбленной, но сейчас за этим последовала окончательная потеря сознания. Руки медленно опускались вниз, беспорядочно болтаясь в воздухе еще некоторое время. Голова запрокинута на спинку стула, из носа и рта утекало немного крови. Сам Федор был до ужаса бледен, как никогда прежде при жизни, но в глазах своего убийцы как всегда очарователен. Схватив воткнутый нож за рукоять, Иван резко извлек его из бездыханного тела и отбросил в самую даль кухни. Затем за сим столь безрассудным действием последовали неудобства в виде энного количество алой жидкости, вытекающей из открытой раны прямо на пол с полу-тихим стуком капель, ударяющихся о деревянную поверхность и разлетающихся в разные стороны. Сам Иван уж успел заморать руки в крови Федора, что придавало ему даже больше уверенности в своих деяниях. Гончаров коснулся раны, пачкая руки ещё больше в тёплой, текущей крови. Кафель багровел, скрывая белоснежность за разливающейся по нему жидкостью. Палец коснулся губ. Иван прошёлся языком по подушечке пальца, рвано выдыхая и почти прекращая дышать. — Фёдор... — еле слышно шепчет, садясь пред трупом на полу. Захватывает его плечи в свою хватку, прижимая к стене позади. Кроткий смешок слетает с его рта. Их лица совсем близко. Совсем немного и живой Достоевский бы уловил редкое дыхание на собственной коже. — Фёдор, — обезумевши повторяет Иван, прижимая тело к себе и пятная свою же одежду в крови. Уста соприкасаются в желанном поцелуе. Иван поддевает подбородок, оттягивает губу, проникает в рот. Целует так, как хотел совсем давно. Проходится языком по полости рта, часто-часто дышит. Руки дрожат от неверия, что вот он: совсем открытый, совсем податливый, совсем его в объятиях Гончарова. Жмёт к себе, давит на затылок, совсем не обращая внимания на всё также текущую кровь. Какая разница, если это будет жизнь, о которой он мечтал? Наваливается на него, уже своим весом прижимая труп к стене, снизу уже беспорядочно быстро чуть ли не срывает пуговицы с его рубашки. До безумия хочется подчинить, сделать своим, запереть в доме и никуда не отпускать. Фёдор впредь не улизнёт от касаний Гончарова. Уста разъединяются, оставляя меж ними короткую нить слюны, что почти сразу же оборвалась. — Ты превосходен... — усмехается Иван, глубоко вбирая в себя воздух и вглядывается в безжизненные тусклые глаза. Гончаров поднимается на ноги, подхватывая Фёдора. Голова Достоевского болтается в воздухе, в квартире становится слишком тихо. Мрачно, давяще, для Ивана — его собственное умиротворение, возможность держать возлюбленного ближе к себе. Тихие шаги, совсем еле слышные. Иван оглядывает оголёный торс, по которому распласталась кровь. Тут — рана, из которой до сих пор струятся остатки жидкость, там — немного размазалось красным. Он опускает тело на кровать, мазками ведёт окровавленными пальцами по холоднеющему трупу. Губы в нетерпении опускаются, оставляют поцелуи на шее. Алым пятнается и простынь под ними, но Ивану уже нет дела. Мягко смыкаются уста на ключице, задерживаясь на ней, как случайно задевая зубами. Гончарова ведёт. Ремень Достоевского ударом влетает в стену, брюки — в сторону. Иван гладит ладонью чужую щёку, пальцами почти чувствует, как медленно холодеет тело под ним, как синеют губы. Не сказать, что его это сильно волнует. Собственные пуговицы на жакете снимает куда медленнее. Одной рукой, другой — жмёт к себе и пересохшим от волнения губами проходится по плечам. Из приоткрытого окна дует ветерок, заставляет ёжиться. Закатные лучи следами остаются на постели, красят в янтарный постель. Иван улыбается. Счастливо, радостно так, на грани истерики. Мысли путаются, сознание дорисовывает единственное слово, что отбивает его сердце: «Мой». Комнату заполняет глухой смех. Он наклоняется, тычется носом в чужую грудь. Тело хладеет, но душа питается теплом и любовью. — Я люблю тебя, — меж смешками произносит Иван, прикрывая глаза. Уста прислоняются к месту, где прежде билось сердце. Теперь там совсем тихо. Рубашка с жакетом отлетают в ближайший угол. Звякает пряжка уже своего ремня. Иван усаживается на бёдрах Фёдора, смотрит свысока, давит на рану в груди, пробившую рёбра. Окончательно обнажает тело под собой. Гончаров раздвигает его ноги, щупает. Смыкает пальцы на члене, тяжело дыша. Улыбка почти до ушей. Он выпускает орган из своих рук, ухватываясь за его бок и переворачивает на живот. Сзади он совсем чист. Не видно крови, разливающейся из грудной клетки, только бледнеющую кожу. Иван целует его в спину, затылок. Позже, совершенно точно, отмоет его от крови. Тянет за волосы, поворачивая голову на бок. Гончаров касается его век пальцами, совсем аккуратно тянет вниз, закрывая Фёдору глаза. Так — почти как живой. Воображение дорисовывает ему поднятые уголки синеватых губ и такое же счастье, которое испытывает Гончаров сейчас. Иван раскрывает бутылёк со смазкой, раздвигая ноги Достоевского в стороны. Похоть пьянит, поволокой проходясь по сердцу и сдавливая его. На секунду колется от чувств, переполняющих его. Тот, кого он хотел — совсем близко. Прямо под ним. Гончаров отодвигает его ягодицу, прислоняясь смазанными пальцами ко входу. Он уверен, живой Фёдор бы не стал возражать, если бы Иван вошёл в него просто так, без пальцев ранее, но хотелось быть осторожнее. Смазать изнутри, для уверенности, что ничего не повредит. Мёртвому телу плевать на травмы, Гончарову — нет, и он клянётся, что впредь не будет столь неосторожно обходиться с Фёдором. Удар ножом в грудь — лишь мера необходимости. Внутри ещё тепло. Узкие стенки раздвигаются от пальцев, но без сопротивлений принимают глубже. Иван закусывает губу, в очах почти сияют искры от восторга и тот, от нетерпения, толкается фалангами глубже, сбито дыша. Свободной рукой приподнимает его голову выше, больше оголяя тонкую шею. Цепляется зубами в неё, уверен, до невыносимой боли для живого человека. Но на трупе возлюбленного прекрасно выглядят следы от зубов, потому он позволяет себе такую вольность. Иван сгибает пальцы внутри, немного жмурясь. В Фёдоре так узко, Гончаров готов поклясться — до звериного приятно. Вводит и третий палец. Тепло внутри давит на пальцы, обдаёт их жаром, и Иван, совсем на мгновение, забывает, что Фёдор впредь не дышит, не жив вовсе. Если каждый человек действительно может найти счастье в разном, то он не прочь объявить, что нашёл его прямо сейчас. Во влюблённости, теперь уже точно взаимной. Пальцы с хлюпаньем покидают тело. С уст Достоевского доносится совсем еле слышный стон — воздух, оставшийся в лёгких и прошедший сквозь связки. Гончарова это только подначивает продолжать. Штаны с нижним бельём спускаются, после и вовсе вслед за остальной одеждой летят вглубь комнаты. Иван жмётся своим телом — тёплым, к холодному — Фёдора. Проходит языком по собственным сухим губам, утыкаясь в чужую шею и часто-часто дыша. Член наконец входит внутрь. Гончаров гортанно стонет, сжимая Достоевского в объятиях. Он кусает надплечье под собой, на полувыдохе толкаясь глубже. Резко вбивается до основания, не в состоянии сдержать очередного звука из своего же рта. Пальцы жмутся к морозной коже, Гончаров же обкусывает практически до крови губы. До чего сладостно внутри Достоевского, что Иван жмурит глаза, а на краешках их скапливаются совсем небольшие слезинки радости. Чувства скапливаются в груди, давят тяжёлым грузом, затрудняя дыхание. Толчки внутри беспорядочные: то резкие, — он теряет самоконтроль перед красотой возлюбленного — то мягкие, неторопливые, в момент которых у Гончарова сердце кровью обливается от нежности к Фёдору. Иван шмыгает носом, а по щекам льются слёзы. Он слишком давно хотел его, и получил так много, что слишком тяжело держать чувства в себе. Капли с глаз Ивана падают на белоснежную кожу под ним, а с лёгких Достовеского вновь срывается оставшийся воздух, вызывая тихий, скрипучий стон. И его, средь своих, несдержанных, Гончаров слышит особенно отчётливо, чаще толкаясь в тело под ним. Ногти оставляют следы, другая рука хватается за окровавленную простынь. Член внутри входит почти до упора. Совсем немного сменить положение — войдёт полностью, но Ивану слишком не хочется прерывать всё на постановку тела в более удобное положение. Его и так всё устраивает. До искр перед глазами хорошо. Тьма в комнате из приоткрытого окна окутывает морозным покрывалом, оседая на плечи, но внизу и в душе так тепло, что Иван не замечает холода вокруг. Лишь манящую прохладу губ, что он снова захватывает своими. Внутри Достоевского действительно узко. Иван бы сказал — идеально, но разве не весь Фёдор прекрасен, красив до безумия в отблесках вставшей луны за окном, в сияющих от желания голубых глазах, что не сводили с него взгляда с его последнего издыхания? Запрокидывает голову и стонет. Протяжно, молвит имя Достовеского, словно заученную молитву. Жарко. От чего-то Иван уверен, что в комнате стало бы душно, если бы не забытое им ещё с утра окно. Гончаров подхватывает его за бёдра, приподнимая над постелью, ускоряясь в податливом теле. Сжимает, обдаётся судорогами от того, насколько приятно. От осознания, что так может быть теперь хоть каждый день. Стоит Ивану только пожелать этого, и Фёдор вновь распластается под ним на белоснежных простынях. — Господи... — срывается с его уст вместо стона при очередном глубоком толчке. И Фёдор правда сейчас больше всего похож на божество, которое он готов восхвалять в своём разуме вечно. Гончаров, не в силах стерпеть, наконец вновь наваливается на Фёдора, изливаясь внутрь него. Под ним, кажется, слышится какой-то новый хруст, но его это также не волнует. Больше — собственное сбитое дыхание. Иван закрывает глаза, упираясь щекой меж чужих лопаток на спине и улыбается. Глупо так, но счастливо. Фёдор окончательно его. Член выходит с хлюпаньем, а Гончаров обесиленно заваливается рядом с телом Достоевского. Его кутает сладкая нега, и он оборачивает голову. В окно глядит полумесяц, на небе — ни облака. Он усмехается. Лунный свет освещает дорожки слёз на ланитах, и Гончаров невольно касается их пальцами. Таким ли должен был быть их первый раз? Мысли Гончарова молчат, но сам мозг будто рисует точный ответ: «Да». Иван убеждён, что они оба счастливы. Тело Достоевского поворачивают на бок, вновь жмут к себе, утыкаются носом чуть выше раны в груди. Иван натягивает на них двоих одеяло, переплетает ноги. Пальцы опускаются ниже, вновь к входу, размазывают собственное вытекающее семя по ягодице, и Гончаров прикрывает глаза. — Спокойной ночи, — мямлит он, чувствуя обдувающий спину ветер. Всё так, как должно быть. Завтрашний день они начнут вместе.