Слаще мёда, горче полыни

С первым вздохом родного воздуха, пропитанного свежестью и отдалённым запахом полевых трав, к Тарталье быстро вернулось разочарование. Совсем скоро перед ним предстанет деревня, в которой он провёл своё короткое «счастливое» детство. Вынужденное возвращение домой не вызывало в нём никакого радостного предчувствия, несмотря на долгожданную встречу с Тоней и Тевкром. Теперь было особенно непривычно напоминать себе, что только они остались жить вместе с родителями. Пройдёт ещё пару лет, Тоня выйдет замуж и тоже покинет эту богом забытую землю. За ней последует Тевкр, который наверняка уедет искать себе приключений и лучшей жизни. Молодым людям делать в такой глуши решительно нечего. Поэтому единственное, что сейчас ощущал Тарталья это — слабый привкус горечи на языке: родители точно не будут рады его возвращению. И чему тут вообще радоваться? Нерадивый сын вернулся в отчий дом без гроша за душой. Если бы они только знали, что на путь сюда он истратил последние медяки. И то, ему пришлось уговаривать вредного старика не высаживать его с повозки раньше времени. В конечном итоге, тот устал слушать его жалкие уговоры и высадил восвояси. Прогнанный извозчиком он взял котомку с пожитками, сошёл прямо у пустыря и двинулся вперёд по пыльной просёлочной дороге. Там, за горизонтом виднелись очертания старой церковной башни, и спрятанные за ней низенькие деревянные домишки. На половине своего пути Тарталья с улыбкой приметил, как бурьян из колючего чертополоха и крапивы по краям дороги постепенно сменился приветливыми одуванчиками и медовым клевером. В голову невольно вернулись воспоминания о том, как матушка заставляла его пасти овец по ту сторону поля. Конечно, тогда он капризничал и отпирался, не желая менять детские игрушки на пастуший рожок. Но оглядываясь назад, были в его детстве и светлые моменты. До поры до времени. Тарталья почти рефлекторно тряхнул головой, чтобы отбросить лишние и неуместные мысли о прошлом. Поправив рыжую чёлку, прикрывающую его от палящего солнца, он устало вздохнул. Ему следовало быть дома ещё утром, а не в самый зной. Фляга с родниковой водой опустела. Так не далеко и до солнечного удара. Когда горло начало совсем пересыхать от жажды, мысль попросить о помощи перестала казаться такой уж позорной. «Какова вероятность встретить кого-то на дороге, в жаркий полдень, в середине июля?», — с пессимизмом подумал он. Пройдя ещё немного вперёд, он огляделся по сторонам и заметил отдалённый силуэт на пригорке заливного луга. Приложив ладонь к вспотевшему лбу и прищурив глаза, Тарталья проводил взглядом маленькую фигурку на зелёном холму, окруженную ещё более мелкими белыми пятнами: овечьим стадом. Казалось, что фигура медленно приближалась, идя в его сторону. Пастух спускался вниз, приближаясь к одинокому размашистому дубу у края дороги, там, где стоял Тарталья. В правой руке у парнишки был не по размеру большой деревянный посох, а под мышкой маленький музыкальный рожок. На голове развивался знакомый вихрь рыжих волос, точь-в-точь как у самого Тартальи, а его круглое, румяное лицо украшала широкая улыбка. Это был Тевкр. — Аякс! Это ты, братик? Звонкий голос донёсся сквозь жаркий полуденный воздух и вселил в Чайльда слабую надежду. Отступила и усталость, и даже груз на душе от всего прошлого и нынешнего перестал казаться таким тяжёлым. Теперь Тевкр уже не шёл, а в припрыжку бежал, размахивая руками и во всё горло крича его имя, будто он мог куда-то уйти. Два раза чуть не споткнувшись о кочки и не уронив рожок, Тевкр стремительно бросился к нему, и сцепив руки за широкой спиной, обнял брата. В этот момент Тарталья понял, что Тевкр больше не тот смешной мальчишка, которого он оставил, покидая родную деревню. Это был настоящий подросток: коренастый, немного нескладный и ужасно соскучившийся по своему старшему брату. Наобнимавшись вдоволь, Тарталья чуть отстранился и сказал первое, что пришло ему в голову: — Что ты тут делаешь один на солнцепёке? Почему голова не покрытая? Запыхавшись после пробежки, Тевкр опёрся руками о посох и пристыженно потупил глаза. — Прости, я только собирался передохнуть в тени. Шляпу ветром снесло, я всё искал-искал, а найти не могу. Даже про овец забыл. — Дурила… — проворчал Тарталья, силясь скрыть расплывающуюся по губам улыбку. — Ты так вырос. — добавил он уже тише. — Сколько бы не рос, всё равно тебе по плечи. Сам-то как вымахал! Не пора ли уже остановиться? — ответил Тевкр, смешно надув щёки. Тарталья мягко рассмеялся, потрепал младшего брата по лохматым волосам и спросил: — Послушай, у тебя ведь осталось что-нибудь, чтобы промочить горло? Тевкр хитро улыбнулся и достал из-за пазухи кожаную фляжку. — Эх, ты! Стоишь тут, поучаешь меня, а у самого с собой ни капли воды. — Ну кто же знал, что придётся больше трёх вёрст топать пешком в гору. Извозчик, старый чёрт, бросил меня посреди дороги. Ему, видите ли, не понравилась скупая плата за поездку. В ответ Тарталья услышал череду по-детски сердитых восклицаний: — Да как он посмел! Ты… таких как ты он обязан возить забесплатно! Сидеть рядом с тобой — это уже честь! Он ведь знает, кто ты такой? Пока Тевкр бранил извозчика на чём свет стоит, Тарталья вытащил дубовую пробку и сделал несколько жадных глотков из фляги. Немного утолив жажду и ополоснув лицо, он не почувствовал желаемого облегчения. Напротив, к нему вернулась слабость в ногах и лёгкое головокружение. Похоже он и впрямь перестоял на солнце. Заметив измученность на его лице, Тевкр торопливо убрал фляжку и подал ему деревянный посох вместо трости. — Пошли скорее домой! Мама с папой будут в восторге. Мы все по тебе до смерти соскучились. — Разве можно оставлять их одних? — поинтересовался Чайльд, указав пальцем на лужайку, окружённую бесцельно бродящими овцами. — Не волнуйся, Одиссей сам отведёт овец обратно в загон. Тарталья приподнял брови и вопросительно взглянул на брата. — Это пёс мой. Иди давай, я ему свистну, чтобы возвращался вместе со стадом в деревню. — Отец что ли кличку давал? Тевкр энергично закивал головой и с гордостью задрал свой веснушчатый нос. — Грозное имя, да? Мне его на день рождения подарили. «Ну, значит пронесло, отец мог Антона в своё время так же назвать», — подумал Тарталья, усмехнувшись.

***

Пока они шли вдвоём в сторону деревни под гулкий стрёкот цикад и сверчков, Тарталья не выпускал из руки посох брата. У него самого когда-то был похожий. Немного подумав, он повертел деревяшку и заметил насечки, идущие от самого основания до изогнутой рукояти. Если он правильно всё помнил, то с помощью насечек пастухи обычно считали количество вверенных им животных. — Много же ты овец пасешь, братец, — заметил Тарталья. — Ага, — почему-то робко ответил Тевкр. — И как, хорошо справляешься? На этот вопрос так и не последовало ответа. Брат поджал губы и пытался смотреть куда угодно лишь бы не на зелёный луг, где недавно паслись овцы. Видеть своего вечно неунывающего младшего брата встревоженным было крайне непривычно. — Тевкр, тебе нечего бояться. Если что-то случилось — скажи. Я не собираюсь на тебя ябедничать. Брат снова промолчал. Так прошло ещё несколько минут пути. Тарталья почти успел смириться с мыслью о том, что младшие перестали доверять ему секреты, когда Тевкр внезапно собрался с духом: — У меня с июня овцы регулярно пропадают. Как за ними не слежу, они всё равно словно под землю проваливаются. Их хозяйка — Настасья Фёдоровна, почти слепая, так что про пропажи она ни сном ни духом. Ты не представляешь, как мне стыдно становится, когда эта старушка меня хвалит. Я — просто никудышный пастух. — Не стоит винить себя, такое могло случиться с каждым, — попытался утешить его Чайльд.— А ты их… находил? Ну понимаешь, после пропажи? Конечно, Тевкр был достаточно взрослым для подобных тем, но Тарталье всё равно хотелось мягко обойти тему истерзанных животных, которых он сам досыта успел навидаться. Тевкр нахмурился и проговорил чуть дрогнувшим голосом: — Да нет, говорю тебе: они как сквозь землю провалились. Если бы их волки убили или другая напасть — это другое дело. Мне бы так даже спокойнее было. Тарталью особенно зацепила последняя фраза. Он не стал требовать от Тевкра объяснений его словам, но мысленно сделал себе пометку: как только будет свободное время, выяснить, что случилось с овцами и успокоить брата.

***

Тевкр, конечно, погорячился, когда сказал, что родные будут рады его приезду. Скупые объятия матери, и сухое приветствие отца только подтвердили опасения Тартальи. Теперь даже Тевкр, действительно подросший за годы разлуки, почувствовал некую вымученность в их отношениях. Неприятное первое впечатление он попытался сгладить неуклюжей заботой: притащил старшему брату парного молока и стал перебирать в корзине яблоки, в поисках самых спелых и сладких. Тоня пришла только после обеда, как раз когда Тарталья успел свыкнуться с новым бытом и тем, как отец с матерью старались не сталкиваться с ним взглядами. Когда хлопнула входная дверь, он услышал высокий девичий голос: «Матушка, у нас что, гости?», — затем последовал звук шагов, а после — тишина. Неважно, что это было: женская интуиция или чутьё сестринского сердца, но Тоня, не дождавшись ответа, поняла — это он. За грохотом выроненных вещей послышался резкий скрип половицы, и уже через пару мгновений Тоня молнией влетела на кухню, чтобы увидеть там своего блудного брата. А дальше были только слёзы. Чувство вины больно кольнуло Тарталью в сердце, стоило ему увидеть её покрасневшие мокрые щёки. В письмах она не представлялась такой нежной и ранимой. Сестра, конечно, писала, что скучала, просила поскорее приехать, но в этих строках не чувствовалась горечь или тоска, которую она очевидно скрывала годами. — Я уже начала думать, что ты никогда сюда не вернёшься, — всхлипнула Тоня, обнимая его. — Прости своего глупого брата, — прошептал он ей на ухо. — Но ты же не просто так повидаться приехал? Что-то случилось? Очередных угрызений совести было просто не избежать. Даже его дорогая сестра поняла, что он никогда не горел желанием возвращаться домой. И теперь, в очередной раз ему придётся недоговаривать ей. — Скажем так: мне устроили внеочередной отпуск, и я решил провести его со своей любимой семьёй. В ответ Тоня окинула его недоверчивым взглядом, но спорить не стала. Разорвав объятия, она подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. — Я сначала подумала, что это доктор с востока к нам пришёл, — сказала Тоня, вытирая платком заплаканные глаза. На немой вопрос брата она ответила: — Новый деревенский лекарь. Он папу лечит от мигрени. — А почему с востока? — Это мы его так за глаза называем: иностранец он, — отозвался из-за спины отец. — Спасибо богу за то, что послал нам его. — Лечение помогает? Неужели он настолько хорош? — удивился Тарталья. — Помогает, ещё как помогает. Просто чудо, а не доктор! — не скрывая восторга, воскликнула мать. — Лекарства, которые ты нам посылал — бесполезные пилюльки по сравнению с его травяными настойками. Чайльд постарался унять внезапное чувство обиды: на лечение отца он за эти годы потратил кругленькую сумму. Наверное, стоило быть хорошим сыном и порадоваться за его выздоровление. Однако, смутное чувство подозрения не давало ему в полной мере расслабиться. «Что это ещё за чудодейственные настойки?» Чтобы отвлечься от лишних размышлений он вызвался помочь Тоне накрыть на стол.Ничего сложного: разложить вчерашние пироги и сегодняшний хлеб, достать из печи томлёную говядину и заварить чай. Когда вся семья была готова приступить к ужину, раздался глухой стук в дверь. Мать с отцом резко встали из-за стола и поспешили встретить гостя. Оставшись сидеть с младшими за столом, Тарталья услышал, как с коридора донёсся радушный голос матери: — А, это вы доктор? Чего стоите, словно чужой? Ей отозвался низкий мужской голос, учтиво извиняющийся: — Прошу простить, что без приглашения. Я вам не помешаю? — Ох, уж эти городские манеры! Конечно, не помешаете. Проходите, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. — Ещё раз простите, что не предупредил. Мне очень неудобно, но сегодня я по ошибке дал вам неправильную дозу лекарства. Вы же не успели его принять? — Нет, у меня ещё с прошлого раза остался бутылёк, — ответил отец. — Отлично, тогда позвольте мне отдать вам верную настойку, а вы отдадите другую. Она совсем не опасна, но может вызвать ненужные побочные эффекты. Лучше вернуть её, чтобы вы потом ничего не напутали. Обычно сварливый отец, даже не стал ругать врача за просчёт, а наоборот дружелюбно усмехнулся. — Лучше останьтесь на ужин, после всего, что вы для нас сделали — это меньшее, что мы можем предложить. Когда будете уходить отдам я вам эту настойку, не беспокойтесь! Что было дальше Тарталья не расслышал. Но, судя по всему, доктор с охотой принял приглашение, так как вместе с хозяевами дома прошёл ко столу. Тут Чайльду предстал случай рассмотреть загадочного «доктора с востока». Каштановые волосы, собранные в длинный тугой хвост, миндалевидные глаза, и не характерный для Снежной оливковый тон кожи. Острые черты лица выдавали в нём аристократа. «Хорош собой и действительно иностранец. Возможно, из Ли Юэ», — сразу же подумал Тарталья. Одет доктор был не по-деревенски изысканно: в тёмно-коричневый сюртук, белую накрахмаленную рубашку и чёрные идеально выглаженные брюки. Сразу видно — в деревню перебрался недавно и не привык к более практичному образу жизни. Завидев Чайльда, мужчина слегка склонил голову и в галантном жесте протянул ему руку. — Извините, не знал, что у вас уже есть гости. Позвольте представиться — Чжунли. В его вежливое приветствие тут же бесцеремонно вмешалась мать, которая торопливо начала объясняться: — Ох, вы его раньше не встречали. Это не гость, а наш средний сын — Ая… — именно на этих словах Тарталья перебил её: — Чайльд Тарталья, рад знакомству, — нарочито громко сказал он, протягивая Чжунли ладонь. Обменявшись любезностями, доктор уселся за стол. Тут Тарталья заметил, как мать бросила на него недоумённый взгляд. Решив больше не притворяться, что он не замечает этого молчаливого осуждения он, пытаясь не казаться задетым, сказал: — Я думаю вы знаете, что так будет лучше. Мне нельзя упоминать моё старое имя. Это никакое не суеверие, это закон. — Мне слишком больно от мысли, что ты отвернулся от нашего рода, — тихо вздохнула мать. «Неужели она опять начнёт эту старую песню даже при гостях», — про себя фыркнул Чайльд. — Хватит, мама. я не отрёкся от вас. Просто людям вне семьи лучше обращаться ко мне по титулу. Мать с ещё большей печалью вновь вздохнула, и отвернувшись от сына потянулась к самовару, чтобы долить себе чай. Брат с сестрой не смели вмешиваться в разговор, но по их лицам было видно, что они плохо понимали о чём шла речь. Вместо них, в разговор встрял отец, до этого сохранявший молчание. Сморщив лоб от негодования, он раздраженно бросил: — Ну что за вздор! Какой смысл в этих традициях, если вся деревня знает твоё настоящее имя, с тех пор как ты был младенцем? — Знали, отец, конечно, знали. Но это не значит, что они не должны его забыть. Чжунли совершенно не смущённый разгорающейся на его глазах семейной драмой повернулся к нему и вежливо поинтересовался: — Так значит вы царский охотник? «Какой догадливый», — запоздало подумал Тарталья, прикусив язык от досады. Ему стоило быть разумнее и хитрее и не раскрывать так легко свою личность первому встречному. Хорошо, что у него остался ещё один козырь в рукаве, о котором даже его доверчивые родители не стали бы распространяться. — Вы абсолютно правы. Простите меня за скрытность: охотникам нельзя так просто раскрывать своё домашнее имя. Когда чужаки используют его, они высказывают неуважение к короне. Сама Царица даровала мне имя — «Тарталья» и этот подарок я исправно чту, как и клятву, данную ей. Вопреки ожиданиям, Чжунли не стал упрекать его в мнительности, а прищурив глаза, уверенно произнёс: — Очень неожиданно увидеть в таком молодом человеке столько преданности Царице. Мне казалось, что слепая вера уже уходит в прошлое, что отчасти не плохо, но… Увидев, как на словах «слепая вера», Тарталья поморщился, Чжунли мягко улыбнулся. — Но дослушайте меня, Чайльд. Люди, к сожалению, начинают забывать о том, что значит клятва и какой вес имеют слова. — К чему вы ведёте, господин Чжунли? — Я имею ввиду, что ваша преданность очень похвальна. Мне кажется, в наше время слишком многие утратили веру во что-либо. Приятно знать, что в мире не перевелись такие люди, как вы. Несмотря на все свои познания в правилах этикета, Тарталья никогда не умел отвечать на комплименты. Особенно, когда его хвалили не за боевое мастерство или физическую подготовку. Поэтому вместо ответа он смущённо кивнул, и сделав вид, что сильно проголодался приступил к ужину. Родители не меньше его удивились неожиданной благосклонности со стороны Чжунли. Постепенно остыл и жар, назревающей ссоры и потому остаток ужина прошёл без происшествий. Отец с матерью делились с Чжунли скучными бытовыми историями, а Тарталья внимательно их слушал, пытаясь найти в них признаки оккультных активностей. Всё было тщетно — ни одного примечательного происшествия. Однако интуиция подсказывала ему продолжать копать глубже.

***

Ужин подошёл к концу только тогда, когда закат отыграл свои последние краски, а скатерть, щедро накрытая едой, опустела. Тарталья в несвойственной ему манере встал из-за стола раньше всех. Выйдя на крыльцо, он присел на ступени и принялся ждать. Он отдалённо слышал, как за стенами дома Чжунли продолжал вести беседы с его отцом, рассказывая тому что-то про новое лекарство. Потом они долго прощались: мать всё уговаривала доктора взять с собой корзину пирогов. После долгих проводов, деревянная дверь наконец-то скрипнула, и Тарталья затаил дыхание. Как и ожидалось — родители его не заметили. Только после дверного хлопка Тарталья позволил себе бросить взгляд на Чжунли, ещё не успевшего сойти с порога. — Уделите мне минутку, господин доктор? По бесстрастному выражению лица было сложно сказать, застигнут ли Чжунли врасплох. — Царскому охотнику? Конечно, даже с радостью. — Тогда приступим сразу к делу. К вам часто приходят селяне с жалобами о здоровье, я прав? Не слышали в последнее время каких-то необычных рассказов? Деревенщины — народ суеверный. Не упоминали ли они о симптомах, с которыми принято обращаться не к врачу, а к священнику? — Неужели вы думаете, что в округе завелась нечистая сила? — спросил Чжунли, не скрывая своего скептицизма. — Можно сказать и так. У меня есть все основания подозревать вмешательство нежити. — Я полагаю, вы не собираетесь мне раскрывать, что это за основания? — Естественно, — усмехнулся Тарталья. — Уж извините меня за прямолинейность, но мне кажется, что вы спешите с выводами. Говорю вам как человек науки: с деревней и её жителями всё в порядке. Никаких вспышек эпидемий, подозрительных смертей, и конечно же ничего сверхъестественного. Не стоит поддаваться ненужной панике. — Это вы ошибаетесь, господин доктор. Я охотник за нечистью. Мне ли не знать, когда стоит бить тревогу? Я убил не меньше полусотни вампиров: будь то обыкновенный кол в грудь, или серебряная пуля моего охотничьего ружья; я отрубал им голову, сжигал заживо… — на этом моменте немного Тарталья запнулся, осознав, что перегнул палку и изнеженному городскому врачу он точно покажется кровожадным безумцем. Помедлив пару мгновений, он всё же закончил мысль: — Когда отродье изнемождено и ослаблено, могу хоть голыми руками прикончить, если того требует ситуация. — Ах, вот как, — односложно ответил Чжунли, покачав головой. В его отстранённом тоне не было и тени живых эмоций. В голосе не было слышно ни по-варварски одобрительного «Таким им и надо, кровопийцам!», ни суеверного страха перед избранным самой Царицей воином. Это было неправильно. Подозрительно. Никто не бывает равнодушен к охотнику на вампиров. Тарталья с ещё большим подозрением присмотрелся к холодному лицу Чжунли и наконец-то увидел, то, чего ожидал: его глаза — они отнюдь не молчали. Даже в сумраке крыльца, освещённом полупотухшим фонарём было видно, как они поблёскивали неподдельным интересом. Они были карими, но блестели будто настоящим золотом. Удивительно притягивающие, но по-человечески спокойные. Если бы Тарталье не было безразлично всё хоть сколько-нибудь сентиментальное или романтичное, у него бы захватило дух от благородной красоты господина Чжунли. Вместо этого он напрягся ещё раз, попытавшись прочитать то, что доктор упрятал в зеркале своей души. Чайльда совершенно не смущало насколько бесстыдно это выглядело со стороны: с какой жадностью он разглядывал едва знакомого мужчину. Наконец, до его охотничьего чутья дошло нечто новое. Какое-то незнакомое, недосягаемое, почти невидимое чувство. Не страх, не презрение, а что-то, с чем Тарталья раньше не сталкивался. Он никак не мог в полной мере осознать, что это было за чувство, ни дать ему конкретного имени. В этот самый момент, в момент озарения. Тарталья позволил себе выпасть из пелены размышлений. В конце концов, ему не хотелось произвести слишком странное впечатление из-за своего нелюдимого характера. Попытавшись немного разрядить обстановку на случай, если он напугал городского врача своими ужасными манерами и странными взглядами, он сказал: — По поводу моих подозрений: вам не стоит волноваться. Это обычные меры предосторожности. Бережного бог бережёт, господин Чжунли. В ответ его смерили внимательным взглядом и прежде, чем, повернуться на каблуках и уйти, Чжунли бросил на прощанье: — Лучше берегите себя сами, Чайльд Тарталья. Чайльд вздрогнул. Внезапно его пробрало таким холодом, что он был не в силах сказать хоть слово в ответ. Единственная мысль вертелась в его голове, пока он наблюдал, как Чжунли, спускаясь по ступеням вниз, уходил прочь, в деревню, окутанную назревающей тьмой.

«Это что, угроза?»