Осень

      Пленительный отзвук меланхолии судорожным, слабо уловимым рывком пронёсся сквозь прозрачные стены помещения, пропитывая до основания и едва не заменяя собой каждую частицу в недрах мятежной, встревоженной души. Смена времён года настигла суетливые съёмочные будни чересчур неожиданно, заявляя о себе монотонным шорохом дождя в качестве идеального аккомпанемента для объятых мрачной дымкой тягостных воспоминаний; морозным воздухом, пробиравшимся глубоко под кожу и нещадно отвлекавшим от мыслей об очередном пройденном испытании; порывистым шумом ветра, то и дело сотрясавшим хлипкие оконные рамы; почти созревшими яблоками на ветвях деревьев и редким шелестом жухлых, пожелтевших листьев под стопами.       Осень, как средоточие безмятежности и комфорта, неизменно принимала на себя роль любимого и долгожданного времени года с тех самых пор, как ненавистная школьная пора подошла к концу. Но в этом году всё сложилось совсем иначе. Дни тянулись мучительно долго, вынуждая из последних сил отторгать точившую обледеневшее сердце мысль о том, что виной всему выступал один единственный человек, на короткий миг подаривший мнимое ощущение умиротворённости и собственноручно вырваший его с корнем без всяких сожалений.        Ворох противоречивых и до жути запутанных эмоций сплетался воедино одним коротким именем, едким туманом пронизывающим подсознание.       Всё, что с самой первой встречи казалось в ней безоговорочно привлекательным и вызывало неконтролируемое желание оберегать все эти маленькие проявления детского простодушия, подобно редкому сокровищу – теперь постепенно становилось источником нескрываемого раздражения и досадного чувства глубокой разочарованности. Совершенно незаметно в глазах Оеланы та самая трогательная улыбчивость и до безумия милые смешки после каждой случайно брошенной фразы начали преобразовываться в признаки утомительной гиперактивности, порождённые жаждой внимания. Потребовалось чуть меньше недели на то, чтобы тот самый нежный голос – под звуки которого втайне было так приятно засыпать, когда Карина в очередной раз посреди ночи усаживалась на пол возле её кровати с тихим и слегка виноватым "Оел, мне не спится" и последующие несколько часов воодушевлённым полушёпотом рассказывала ей очередную нелепую историю из собственной жизни – начал врезаться в слух нервирующим "шумом" и нещадно действовать на нервы.       Замкнутые условия неизбежно приводили к тому, что каждые последующие сутки, до предела насыщенные огромным спектром разнообразных событий, становились равнозначны долгому месяцу безостановочного хождения по пятам вслед за собственными страхами и глубоко зарытыми переживаниями. Именно поэтому имя "Карина" в немыслимо короткие сроки начало соотноситься с термином "энергетический вампир", которому удалось, благодаря усилию воли, полностью вытеснить и заменить собой все предыдущие беспрестанно всплывавшие в голове эпитеты, большая часть из которых едва ли когда-либо будет произнесена вслух.       До определённого момента Оелана была уверена в том, что по-настоящему злиться на девушку попросту невозможно – что бы они ни натворила, в какой бы форме ни высказалась, это всё ещё будет та самая Карина – со взглядом и повадками маленького дымчатого котёнка, с огромными бледно-голубыми глазами, вобравшими в себя весь арсенал ангельского очарования, с обезоруживающей харизмой, приправленной крайне хаотичным чувством юмора, и невероятно трогательной привычкой забавно морщить нос во время смеха.        Карина была другой. Особенной. Отличной от всех остальных. Она была той, кому с первых минут, отринув всю мнительность, до дрожи в коленях захотелось довериться. Но Оелана до последнего удерживала себя на расстоянии шага от того, чтобы окончательно поддаться искушению. И теперь, спустя три долгих недели, она была безгранично благодарна себе из прошлого за эту непреклонную бдительность.       Исступлённые крики из глубин подсознания, умолявшие её первой пойти наперекор повисшей в воздухе недосказанности и хотя бы попытаться инициировать так необходимый им обеим разговор, воспользовавшись возможностью без лишних свидетелей обсудить сложившуюся ситуацию, грубо заглушались одной единственной фразой, намертво застрявшей в голове:       "Я знала с самого начала, что этим всё закончится".        Она ведь нашла ей замену в одночасье, будто бы намеренно и с какой-то абсолютно не присущей ей гротескной прямолинейностью стараясь дать понять, что все адресованные Оелане на первых неделях громкие слова о дружбе и взаимопонимании в действительности не имели под собой никакого глубинного значения.        И Макарова, потакая своей привычке замалчивать все обиды и переживания, не задумываясь поступила с ней точно так же – ведь потребность "удерживать кого-то силой" всегда противоречила её принципам.        Жизнь едва ли чему-то действительно учит, ведь свою собранную по кусочкам душу после не единожды пережитого предательства она в очередной раз позволила небрежно вывернуть наизнанку и разворошить до основания, не оставляя под жалкими ошмётками ничего, кроме устойчивого отвращения к собственным слабостям.       Наверное, та Карина, которая, подражая ручному котёнку, не отходила от неё ни на шаг как в доме, так и на любом коллективном испытании; Карина, сидевшая рядом на каждой без исключения психологии и во время еженедельных церемоний выгона; Карина, которая могла в любой момент, не раздумывая, крепко сжать её руку или погладить по спине в знак поддержки; Карина, чей заинтересованный взгляд приходилось ловить на себе в самые неожиданные моменты с полным осознанием того, что, посмотрев на неё в ответ, неизбежно столкнёшься с беззаботной, завораживающе тёплой, по-детски наивной улыбкой, попросту не оставлявшей шанса на равнодушие; Карина, чей вымученный смех казался самым искренним, что есть в этом мире – наверное, всё, из чего она состояла, воравлось в повседневность чересчур естественно и незаметно, и теперь Оелане приходилось день ото дня убеждать себя в том, что она во всём этом в сущности никогда не нуждалась, а лишь великодушно позволяла находиться рядом и стоически выдерживала все эти легкомысленные выходки лишь ради того, чтобы "не обижать ничьи чувства".       Но обманывать себя гораздо сложнее, чем сохранять лицо перед окружающими, демонстрируя абсолютное равнодушие и нежелание идти на контакт. Попытки переключить внимание на Алину в конечном итоге увенчались сомнительным успехом. Каждая мелочь в новой подруге упрямо противопоствлялась бросавшимся в глаза недостаткам Карины в надежде на то, что это позволит хотя бы частично заглушить ноющую боль от затаённой обиды.       Бессмысленно и безрезультатно.       И всё же, по-настоящему злиться на Карину по-прежнему не удавалось – и осознание этого выводило из себя гораздо сильнее, чем деланная невозмутимость Долиашвили и её попытки делать вид, что всё в порядке, неприкрыто избегая зрительного контакта. Копившееся внутри раздражение в конечном итоге обходило её стороной, обрушиваясь на новую компанию, в которой Карина, со всей своей прозрачной бесхитростностью, казалась звеном абсолютно не вписывающимся. Видеть её, бесконечно вьющуюся в окружении одного и того же человека, наблюдать за тем, как произносимые с такой неподдельной искренностью слова о преданности и доверии словно в одночасье сменили адресата, было попросту невыносимо. Да, пожалуй, никто в этом замкнутом круге не вызывал у неё такого изобилия отрицательных эмоций, как Вера – и, учитывая то, что первоначально у Оеланы с этим человеком сложились достаточно тёплые взаимоотношения, этому кардинальному изменению можно было найти лишь одно обоснование. Однако любые мысли в этом направлении обрубались на корню с особым усердием – ведь нет ничего глупее, чем испытывать ревность к кому-то, кто едва ли когда-либо значил нечто большее, чем обыкновенное, ни к чему не обязывающее знакомство.       Резко негативное отношение к Вере достигло своего апогея, вопреки ожиданиям, далеко не после инициированного её маленькой компанией жестокого розыгрыша, а во время последующего выгона – когда Карина, будто бы невзначай и без всяких раздумий, была названа слабым человеком, нуждающимся в защите. Кулаки незаметно сжались на коленях, пока желание со всей накопленной злостью во всеуслышание возразить этому ничем не обоснованному и абсолютно унизительному утверждению, буквально ткнув Карину носом в то, что под плотной ширмой взаимопонимания скрывается банальная попытка ею манипулировать, отчаянно боролось глубоко внутри с убеждённостью в том, что её это по-прежнему ни коим образом не касается. Когда второе ожидаемо одержало победу, а Карина так до последнего и не проронила ни слова, вгрызавшееся в душу раздражение незаметно начало сходить на нет, уступая место отрешённому смирению.       "Похуй. Пусть делает, что хочет" – заключило холодное здравомыслие.       Однако твёрдая уверенность в том, что Карина, несмотря на внешний облик, может быть какой угодно, но абсолютно точно не слабой – ни морально, ни духом, ни даже физически – по-прежнему оставалась намертво прибита железными гвоздями к застенкам подсознания. Так могли думать лишь те, кто едва ли знал эту девушку хотя бы на полтора процента, ведь отчётливые проблески непоколебимой решимости, время от времени отражавшиеся в бледно-голубых глазах, красноречиво давали понять, что их обладательница никогда не нуждалась в чужом заступничестве. Макаровой пришлось убедиться в этом самостоятельно на выпускной вечеринке, когда, поддавшись мимолётной вспышке гнева при виде мужской руки, опустившейся на маленькое плечо, она моментально ринулась на помощь, после чего пришлось выслушивать долгую тираду о том, что в этом, вообще-то, не было никакой необходимости, ведь "Ты реально подумала, что я его испугалась?" и "Ты видела, как я ему с кулака въебала? Пару раз даже попала, вроде". Но найти и закопать этого урода по-прежнему хотелось ничуть не меньше.       Теперь же всё было иначе. На этот раз Карина даже не подумала хоть как-то оспорить этот ярлык, лишь обречённо усмехнувшись и опустив взгляд.       Она всё ещё не была слабой.       Но зачем-то отчаянно желала ею казаться.        Вне съёмок они перестали замечать друг друга окончательно, когда Карина без лишних слов перенесла свои вещи во вторую комнату, тем самым начав гораздо реже появляться в поле зрения, на что Оелана день ото дня отвечала ей молчаливой и безысходной благодарностью. Концентрироваться на общении с Алиной стало гораздо проще после того, как перед глазами прекратила без остановки мельтешить каштановая макушка, а приглушённые звуки смеха начали доноситься исключительно за стенкой.       Домой хотелось безмерно ещё с самой первой недели – с тех пор, как угасла бесследно эйфория от долгожданной смены обстановки, нескончаемой череды интригующих событий и осознания своего присутствия в месте несоизмеримо более масштабном, чем четыре стены твоей осточертевшей комнаты. К четвёртой неделе тонкая нить, из последних сил удерживавшая её на этом проекте, оборвалась окончательно, и вот, Оелана уже с нескрываемой целенаправленностью проваливала одно испытание за другим, стараясь искоренить все сомнения редакторского состава касательно предопределённости её выгона.       Тяжёлая во всех возможных смыслах неделя взаимодействия с мужчинами ожидаемо отпечаталась в сознании грязными пятнами, которые едва ли удалось бы без остатка выскоблить даже самыми острыми осколками вдребезги растоптанного самолюбия. Опасность окончательно погрязнуть в пучинах эмоционального выгорания нависла тёмными тучами над той, кому приходилось в наибольшей степени противоречить собственным убеждениям и перешагивать раз за разом через ключевые звенья глубоко укоренившейся структуры личности.       Ночь перед предстоящей церемонией выгона, как и прежде, казалась необычайно затянутой. Терзавшие душу сомнения и страхи не позволяли расслабиться ни на секунду, а роившиеся в голове хаотичным вихрем тревожные мысли прерывались лишь время от времени короткими вспышками беспокойных сновидений.       Терпения хватило только на первые полтора часа – и вот, дождавшись характерного сопения со стороны соседних кроватей, Оелана, всё же, заставила себя встать с постели, вопреки мучительной усталости и вызванной ею же ноющей боли в суставах. Стараясь производить как можно меньше шума при ходьбе и периодически оборачиваясь на соседок по комнате, чтобы убедиться в том, что ни одна пара глаз не прикована к её крадущемуся силуэту, девушка направилась в сторону полуприкрытой входной двери.        Вздохнуть с облегчением и расслабить сгорбленную спину удалось лишь оказавшись за пределами спального помещения. Небольшой открытый балкон на втором этаже служил своеобразным барьером между двумя ежегодно враждующими или, по крайней мере, для приличия создающими видимость конфликта комнатами. Навязчивое желание вдохнуть немного свежего воздуха взамен удушливому ощущению тревоги, толстым слоем копоти осевшему на лёгких, возникло в голове совершенно спонтанно, кажется, после третьего по счёту пробуждения, и вращалось там безостановочно с тех самых пор, как Оелана окончательно пришла к выводу о том, что дальнейшие попытки уснуть этой ночью попросту лишены смысла. В последний раз с опаской обернувшись на деревянную дверь в собственную комнату, девушка накинула на плечи наспех откопанную среди груды вещей толстовку и в несколько быстрых шагов преодолела расстояние до балкона.        Рука, будто по инерции, уверенно потянулась к ручке застеклённой двери, но моментально замерла в воздухе, как только замыленный взгляд зацепился в темноте за едва уловимые очертания до боли знакомого силуэта. Лунный свет окунулся в каштановые пряди и плавно проскользнул по спине, напрочь развеивая сомнения касательно того, кто именно стоял на том злополучном балконе, с абсолютно босыми ногами, приподнявшись на носочки и уложив руки на перила в качестве опоры для подбородка.       Карина практически не шевелилась, слегка свесившись вниз и внимательно всматриваясь куда-то вдаль – только плечи изредка подрагивали, как красноречивое напоминание о том, что скудное количество одежды на ней совершенно не сочеталось с температурой сентябрьского воздуха. Чёрная футболка – безусловно оверсайз – доходила почти до середины бедра, серые домашние шорты чересчур свободно болтались на измождённом теле, а обувь отчего-то вовсе отсутствовала, так же, как и носки, что пробудило внутри мимолётное желание как следует навалять этой дурочке за беспечность. Однако череда немых вопросов о том, что произошло, как она себя чувствует и как долго находится на открытом воздухе, уже по привычке была грубо оборвана холодной констатацией факта: "Это не моё дело".       Застывшая в пространстве правая рука в конечном итоге вернулась на место, так и не прикоснувшись к дверной ручке, и Оелана начала бесшумно разворачиваться, намереваясь вернуться в комнату и пролежать оставшуюся часть ночи в постели, гарантированно больше ни разу не сомкнув глаз. Однако в ту же секунду силуэт напротив, будто спиной почувствовав блуждающий по телу обеспокоенный взгляд, резко обернулся, и в лунном свете на неё в упор уставилась пара покрасневших бледно-голубых льдинок.       С того самого инцидента на вечеринке Оелана мысленно добавила в список ненавидимых ею вещей отдельным пунктом "видеть Карину напуганной", однако в последнее время приходилось всё чаще наблюдать за тем, как в аквамариновых глазах раз за разом начинал плескаться неподдельный ужас.       Оелане вдруг стало невыносимо мерзко от самой себя. Захотелось как можно стремительнее нарушить зрительный контакт и ретироваться со скоростью света с этого насквозь пропахшего отчаянием помещения. Но тело отказывалось ей повиноваться, замерев в неестественной позе напротив закрытой стеклянной двери, а взгляд продолжал упрямо цепляться за густые ресницы и покрытые прозрачной пеленой потухшие глаза.       Карина перестала смотреть на неё первой, резко опустив голову и быстрым дёрганным движением проведя тыльной стороной ладони по собственному лицу немного выше переносицы. Она подняла взгляд практически мгновенно и вновь уставилась на Оелану или, скорее, куда-то сквозь неё. Какая-то бесперспективная глубина читалась в жемчужно-серой оболочке по-детски распахнутых глаз. Нервный смех нарушил тишину, хотя Макарова почти не услышала его через плотный застеклённый барьер. На лице застыла неуверенная улыбка, однако на характерные морщинки в уголках раскрасневшихся век по-прежнему не было даже намёка. Карина сделала несколько шагов вперёд и резко потянула дверь на себя, заставив тело Оеланы инстинктивно съёжиться от холодного потока ветра.       — Стой. Не уходи. Пожалуйста, – отрывисто проговорила девушка, отойдя немного в сторону от дверного проёма.        — Зачем...       — Да нет. Ты не так поняла, скорее всего. Я хотела сказать, не нужно уходить из-за меня. Я уйду сама. Всё равно собиралась, — попытки Карины замаскировать очевидное волнение за нервной улыбкой и притворной невозмутимостью, как всегда, привели к совершенно противоположному эффекту.        Оелана молча переступила порог и захлопнула за собой дверь, направившись в сторону балконного ограждения. Она больше не видела Карину, но спиной всё ещё отчётливо ощущала её присутствие.        — Прекрати это.        — Что именно? — спросила девушка, с силой сжав дверную ручку, но не решаясь её повернуть.        — Прекрати постоянно строить из себя жертву. Никто тебя не выгонял. Можешь оставаться, если хочешь.        — Знаешь, вместо этого ты могла бы просто сказать "оставайся". Но тот факт, что ты решила меня задеть, уже говорит о том, что тебе бы явно не хотелось оставаться со мной наедине, — усмехнулась Карина.       Маленькая ладонь, всё же, отпустила ручку двери, и девушка продолжила стоять в небольшом отдалении, устало оперевшись о стену и скрестив руки на груди.       — Мне всё равно, с кем тут стоять, честно говоря. Твоё присутствие никак не меняет погоду, — с подчёркнуто нейтральной интонацией в голосе ответила Оелана и, выдержав небольшую паузу, добавила уже заметно тише, – Извини, если что. Я заёбанная просто. Несу какую-то хуйню. Не обращай внимания.       — Да забей. Я понимаю.        "Сомневаюсь", подумала Оелана, но вовремя подавила в себе желание произнести это вслух.        — Есть предположения по поводу завтрашнего выгона? — будто бы невзначай поинтересовалась Карина.        — Ну, выбор не то, чтобы настолько широк, что приходится раздумывать. Совесть подсказывает, что я достаточно хорошо "постаралась" на этой неделе.        — Я знала, что ты это специально.        — По большей части. Но я не притворялась. Эта неделя – полный пиздец. Хотя, и предыдущая была не лучше.        Теперь уже Карине пришлось сдерживать застывший на губах глупый вопрос о том, что же в таком случае она думает о первых неделях. В голове болезненной вспышкой отозвалась наивная надежда услышать в ответ что-то вроде "Было весело".        — Если не собираешься уходить, можешь встать рядом. Меня напрягает, когда смотрят в спину.       Сзади послышался рваный выдох – красноречивое свидетельство о том, что Карину это предложение застало врасплох. Оелана не смогла подавить удовлетворённую ухмылку – у Долиашвили все эмоции, как обычно, явственно отображаются в подобных мелочах, как бы старательно та ни пыталась что-то утаить. Макарова эти мелочи всегда подмечает с особой точностью, предпочитая списывать это на банальную внимательность.        Карина молча подошла к ограждению и остановилась рядом на расстоянии двух шагов.       — Я просто хотела сказать кое-что... В общем, мне бы не хотелось, чтобы тебя выгоняли. По крайней мере, не сейчас. Точно не сейчас.        — Что за внезапный порыв откровения? — обречённо усмехнулась Макарова, — Расслабься, Карин. Мне самой хочется свалить отсюда как можно быстрее. И уже очень давно.       — Я знаю. Но это не важно, ясно?! Мне не хочется, и это – главное!.. В смысле, для меня... И то, что я смогла это сказать, хотя до последнего думала, что не скажу. Просто.... Всё могло быть по-другому, понимаешь? И я не могу перестать об этом думать...       — Хватит. Просто забудь. Случилось то, что случилось. Это бы произошло в любом случае. Хотя бы потому, что ты меня ужасно бесишь.       — Ты врёшь, — сквозь нервный смешок проговорила Карина.       — Не надейся. Разве что, слегка преувеличиваю.        — Мои шутки смешные – признай это хотя бы сейчас.        — Не льсти себе. С юмором тебе точно стоит завязывать.        — Ой, да завали, — беззлобно отмахнулась Карина.       С той самой глупой ссоры на третьей неделе – после того как Карина посмеялась вместе со всеми над поданной в крайне прямолинейной форме националистической шуткой – Оелане приходилось день ото дня убеждать себя в том, что за этот необдуманный поступок она своего в недалёком прошлом "близкого друга" всё ещё не простила. Однако справедливые аргументы в пользу того, что смех Карины был продиктован отнюдь не злым умыслом, а общей непринуждённостью атмосферы, что смеялась она ничуть не громче и не дольше любого из присутствовавших, в том числе и самой Макаровой, и что Карина, скорее всего, по сей день даже и не предполагает, что именно так сильно задело девушку, ведь Оелана так и не удосужилась напрямую сообщить ей об этом, тяжёлым грузом давили на остатки гордости, не позволяя прорасти едва зарождавшимся зачаткам подлинного гнева. Даже точившее чувствительное эго обида за то, что девушка с повадками ручного котёнка отдалилась от неё так же резко и стремительно, как и привязалась тогда, в той мрачной клетке, практически сошла на нет, уступив место холодному безразличию.       Именно поэтому прямо сейчас случайно выловленная боковым зрением искренняя улыбка Долиашвили отозвалась где-то в области сердца яркими отголосками давно забытой теплоты. Впервые за последние несколько дней Карина улыбалась по-настоящему, без всякой на то причины и без грамма насилия над собственной волей, несмотря на залёгшие под глазами тусклые тени и характерные покраснения от полопавшихся капилляров – доказательства далеко не самого благоприятного эмоционального состояния.        — Что ты тут делаешь вообще? Почему не спишь в такое время? — задавать вопросы, ответы на которые казались чересчур очевидными, отнюдь не входило в привычку, однако Оелана безропотно повиновалась предчувствию, что Карина в этих вопросах нуждалась в ту секунду гораздо сильнее, чем её измождённый организм – в крепком и здоровом сне.        — Я сюда частенько выхожу воздухом подышать. Когда не спится. И сейчас причина, вроде бы, точно такая же. Просто странные ощущения какие-то. Постоянно чувствую себя уставшей, но при этом уснуть не получается от слова совсем. Хватает максимум на часа полтора. Слишком много мыслей крутится в голове... Не самых приятных. Иногда даже просто отвратительных.        Карина выдержала небольшую паузу, прислушавшись к реакции Оеланы подобно настороженному зверьку, но, всё же, так и не решившись повернуть голову в её сторону, предоставляя самой себе дополнительные несколько секунд на то, чтобы заблаговременно остановиться или, всё-таки, продолжить, наплевав на все сомнения и страхи. Терпеливое молчание собеседницы в конечном итоге вынудило её в очередной раз пойти на поводу у врождённой потребности заполнять бессвязным потоком слов все неловкие дыры в диалогах.        — Я не знаю. Не знаю, в чём причина. Но заебало всё это безумно. Заебало чувствовать себя опустошённой и выжатой как лимон, хотя, вроде, ничего такого и не делала. Заебало заставлять себя вставать с постели каждое утро, заебало шутить невпопад и улыбаться через силу, чтобы никто не сомневался в том, что со мной всё в порядке. Чтобы вопросов идиотских не задавали. С каждым днём всё меньше интереса ко всему, что происходит вокруг. Чувствую себя чужой, чувствую себя некомфортно. На весь мир, короче, злюсь. Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Просто хочу поспать.        — Эмоциональное выгорание. Знакомая хуйня.        Короткий и совершенно не информативный ответ в равной степени удовлетворил их обеих – Карина с первых дней знакомства привыкла не тешить себя иллюзиями относительно готовности Макаровой принимать участие в откровенных диалогах. Оелана безусловно умела поддерживать так, как никто другой, но в её случае слова никогда не служили инструментом для достижения этой цели. И это обстоятельство выступало ярким отличительным знаком при неизбежных сравнениях с Верой, для которой необходимость подобрать пару-тройку самых нужных фраз никогда не составляла особого труда. Ей каким-то волшебным образом всегда удавалась говорить именно то, что Карине в наиболее уязвимые моменты остро хотелось услышать. Оелана же отдавала предпочтение сухой и бесформенной правде, ни капли не заботясь о её оболочке. В подобном Долиашвили нуждалась крайне редко.       — Ты на меня всё ещё злишься?        — Всё ещё злюсь.        Очередное враньё и извращённое удовольствие от разочарованного выдоха.        — Ты не мёрзнешь?       Ещё один очевидный вопрос, требующий не менее очевидного ответа.       — Есть немного.       Оелана сняла висевшую на плечах толстовку, кажется, Маши Романовой, и одним ловким движением набросила её на сгорбившуюся спину девушки.        — Зачем?       — Потому что ты дура, которой похуй на собственное здоровье. Иди спать, Карин. Ещё несколько минут босиком на холодном полу – и ты, в лучшем случае, подхватишь простуду.        Карина этот заботливый жест восприняла со всей присущей ей детской благодарностью, послушно просунув руки в рукава безразмерной кофты, однако с места упрямо не сдвинулась, продолжив сверлить взглядом верхушку одиноко стоявшей ели на внутреннем дворе.       — Я скучаю, — еле слышно пробормотала Долиашвили.        Ледяное сердце предательски дрогнуло, пропустив пару гулких ударов. Усилием воли Оелана подавила в себе мучительное желание прикоснуться к каштановой макушке так же непринуждённо и обыденно, как она делала это несколько недель назад. Отравляющее душу намерение с прежней решимостью сжать маленькую ладошку, переплетая холодные пальцы, нестерпимая потребность в очередной раз спрятать Карину от всего мира в собственных объятиях и не отпускать это насквозь продрогшее хрупкое тело вплоть до самого утра – все эти болезненно-унизительные ощущения пришлось надёжно запрятать в мрачных закоулках бессознательного. Внешне Оелана оставалась абсолютно невозмутимой, и нерешительная попытка Долиашвили снова посмотреть ей в глаза зависла в воздухе тягостным бременем.       — Мне нечего на это ответить.       — Знаю. Я и не жду от тебя ответа или чего-то подобного. Просто хочу, чтобы ты тоже знала. Я каждый день жалею о том, что... Забудь. Блять, как всегда. Болтаю без остановки, когда это нахуй никому не всралось и не могу и слова из себя выдавить, когда это реально необходимо. Я просто не хотела, слышишь?! Не хотела, чтобы всё так оборвалось... Глупо.       — Это всё уже не важно. Тебе есть, с кем поговорить и кому выплакаться. У тебя же теперь, вроде, появился человек, который готов с заинтересованным видом слушать твой трындёж в любое время суток, да? Ты сама недавно это говорила, если я правильно помню. Это же и есть то, что тебе больше всего нужно, разве нет? Так о чём тогда жалеть? Ты сама сделала этот выбор. Я была только рада, когда ты прекратила липнуть ко мне каждую секунду, так что, за моё душевное состояние можешь не волноваться, — мимолётный импульс снова задеть и сделать больно, бросив что-то грубое в ответ лишь ради того, чтобы ещё раз увидеть, как гаснет слабый огонёк надежды в доверчивых серо-голубых глазах.       Но Карина лишь слабо усмехнулась, потупив взгляд, и по старой привычке попыталась спрятать надломленность в голосе за нарочито насмешливой интонацией:       — Блин. Слишком знакомая ситуация. Если такое когда-нибудь перестанет происходить в моей жизни постоянно, я, скорее всего, в бога уверую. Прости за то, что была чересчур назойливой. Мне нужно было догадаться, что тебе некомфортно. Я пойду, наверное? Спасибо за толстовку. И за то, что терпела меня первые недели. Было весело.        Карина круто развернулась на босых ногах и быстрым шагом направилась к двери, однако резко остановилась на половине пути, шумно вздрогнув от прикосновения холодных пальцев, с силой сжавших предплечье.       — Постой.       — Отпусти, — не оборачиваясь, тихо проговорила Карина. Капюшон толстовки единственной свободной рукой был поспешно надвинут на глаза ради того, чтобы скрыть предательски навернувшиеся слёзы.       — Не отпущу, пока не пообещаешь, что перестанешь постоянно говорить и думать о себе хуёво. Это меня в тебе больше всего бесит.       Тягостный вздох послужил продолжительной паузой, будто бы намеренно выделенной на раздумья. Карина по-прежнему не шевелилась.        — Один раз. Один единственный раз я буду с тобой полностью честной, ладно? Видимо, и с собой за одно. И после этого мы навсегда забудем о том, что нас когда-то связывало что-то кроме этого сраного проекта.       Дождавшись короткого кивка в качестве ответа и истратив последние крупицы самолюбия на то, чтобы оставить без внимания приглушённые всхлипы и мелкую дрожь, пронизывающую до предела напряжённое тело, Оелана продолжила.       — Я до сих пор не до конца уверена в том, что мне и правда было некомфортно общаться с тобой, ясно? Я в принципе не уверена в том, что ты меня только раздражаешь, и больше ничего. В смысле, то, что ты меня бесишь – это факт. Ты шумная пиздец, не затыкаешься ни на секунду. От твоего смеха к концу дня голова начинает болеть так, что хочется застрелиться нахуй. Находиться рядом с тобой невыносимо, потому что ты как будто высасываешь всю энергию, и сил в итоге вообще ни на что не остаётся. И знаешь, что?! Я до сих пор пиздец как злюсь на тебя за то, что кинула меня тогда! Злюсь за те слова, что ты мне говорила до этого, потому что в них не было, блять, никакого смысла! Потому что ты легко разбрасываешься громкими фразами и даже не задумываешься, что для некоторых людей они могут иметь огромное значение. Тебе кристально похуй. Ты можешь запросто назвать близким другом человека, с которым знакома от силы два дня, а через некоторое время переключиться на кого-то другого. И та ситуация с медведем Алины... Я до сих пор нихуя не понимаю, как ты оказалась среди этой шайки и... Блять, похуй. Даже продолжать не буду. И я злюсь, когда ты позволяешь другим называть себя слабой, хотя это нихуя не так, и ты это прекрасно знаешь! Меня в целом многое в тебе бесит. Но я всё ещё сомневаюсь, что это – единственное, что я к тебе чувствую, понимаешь?! Потому что некоторые твои шутки бывают по-настоящему смешными. Потому что иногда ты можешь быть неосознанно милой и даже, блять, не замечать, какими восхищёнными глазами все вокруг на тебя пялятся в эти моменты! Да ты же... Ты же просто... Не знаю. Не знаю, что ещё добавить. Просто в тебе слишком много всего, что заставляет меня сомневаться, ясно?! И я, блять, просто ненавижу это чувство! Я ненавижу абсолютно всё, что на самом деле думаю о тебе, ненавижу сам факт того, что в принципе о тебе думаю... Но... Я никогда не ненавидела тебя. Хотя хотелось очень сильно и хочется до сих пор. В общем... Я точно не тот человек, который должен тебе всё это говорить, и я уже жалею о том, что сказала слишком дохуя лишнего, но... Не смей сомневаться в себе, Карин.       С минуту они простояли молча, пока Оелана переводила дыхание, а Карина поочерёдно то замирала, то вновь начинала мелко подрагивать то ли от холода, то ли от душивших грудную клетку беззвучных слез.        — Я не понимаю, — наконец отозвалась старшая.       — Что именно?       — Не понимаю, как мне на это всё реагировать.        — Тебе решать. Желательно, как на слова бывшего "близкого друга", с которым ты знакома без году неделю, но которому какого-то чёрта всё ещё не похуй. А лучше вообще воспринимай это обезличенно. Не важно, кто именно сказал. Так будет даже проще.       — Пожалуйста. Дай мне возможность всё исправить.       Гнетущее молчание воцарилось ещё на одну минуту, после чего Оелана аккуратно отпустила её руку.       — Нет.       Карина больше не сказала ни слова, медленно направившись к выходу. Она передвигалась противоречиво спокойным и размеренным шагом, на ходу снимая толстовку и осторожно укладывая её на стоявшую около двери маленькую табуретку. Девушка с глазами цвета затуманенных осенних облаков так и не обернулась, постепенно удаляясь из виду, и Оелана с силой сжала руку в кулак, болезненно впившись ногтями в холодную ладонь, лишь бы только не окликнуть её снова, поддавшись кратковременной слабости.       Балкон опустел спустя долгих тридцать минут, и ожидание очередной бессонной ночи оправдалось сполна для них обеих.

***

       Пожалуй, впервые за все полтора месяца церемония выгона оказалась по-настоящему долгожданным событием, невзирая на тошнотворное чувство опустошённости, надоедливой крысой поселившееся в глубинных чертогах бессознательного и беспрестанно точившее зубы об остатки померкшей решительности. В горле, ещё с застрявшего в памяти укоризненного взгляда Татьяны Алексеевны после демонстративно саботированного финального испытания в цирке, стоял противный ком, а непрошенные слёзы прозрачной пеленой застыли в покрасневших от усталости глазах.       Места на этом еженедельном судном вечере, уже по усвоенному всеми присутствовавшими обыкновению, чересчур отчётливо распределились в зависимости от принадлежности к первой или второй половине сепарировавшегося коллектива. Оелана наблюдала за всем происходящим с верхнего ряда, уже по привычке расположившись рядом с Алиной и сознательно полагаясь на её поддержку. Слабые сомнения в неизбежности собственного выгона методично развеивались с каждой последующей секундой.       Однообразные фразы преподавателей, адресованные поочерёдно каждой девушке, отражались в барабанных перепонках надоедливым белым шумом. Оелана в этот словесный поток практически не вслушивалась, отдавая предпочтение собственным тревожным мыслям. Мучительные воспоминания о ночном диалоге с Кариной не давали покоя ни на минуту, всплывая в голове красочными образами всех пяти стадий принятия, а заплаканные глаза Татьяны Поляковой и вовсе внушали непреодолимое чувство виновности, несмотря на отсутствие сожалений и стойкое осознание того, что ещё одну долгую неделю на этом осточертевшем проекте она бы попросту не вывезла.       — Карин...       Прозвучавшее в тишине короткое имя моментально вывело Оелану из прострации, а встревоженный взгляд невольно устремился куда-то вниз, быстро проскользнув по маленькой сгорбленной фигуре и на один короткий миг затерявшись в потухшей синеве воспалённых глаз.       — А что с вами происходит, Карин? Для вас эта неделя была такой тяжёлой?       Из последних сил удерживая на лице маску внешней безучастности, Оелана напряжённо вслушивалась в зарождавшийся диалог, на этот раз даже не пытаясь найти хоть какое-то обоснование этому неподдельному интересу.       Карина ожидаемо объяснила свою подавленность последствиями эмоционального выгорания, и Лаура Альбертовна, для которой харизматичная и обаятельная девушка с первых дней стала безусловной любимицей, приняла эти слова с открытым сердцем и тёплой, покровительственной улыбкой, отмечая в них первые отголоски ничем не замаскированной искренности.       Дальнейший разговор об отвратительном свидании на ранчо захотелось пропустить мимо ушей, и Оелана невольно задумалась о том, что готова собственноручно прокатить Карину на всех лошадках мира, лишь бы только навсегда стереть из её памяти следы травмирующих воспоминаний. Эта странная идея незамедлительно пополнила в голове и без того обширный список мыслей, которые никогда не будут произнесены вслух.       — ... Куча эмоций. Бессонные ночи вот такие были.       — Плакали, думали о чём?       — Ну, мне не нравилось, как я поступала.       Эта короткая фраза врезалась в сознание подобно острому лезвию, стирая напрочь все ничтожные остатки гордыни. Её истинный смысл был доступен исключительно двоим истерзанным до основания душам в этом угнетающе просторном помещении.       Оелана позволила себе в последний раз взглянуть в растерянные глаза, некогда служившие единственным источником света в хаосе беспробудного одиночества. Карина этот устремлённый в её сторону взгляд ненамеренно проигнорировала.       Долгожданный выгон наконец-то подытожил затянувшийся вечер, вовсе не став ни для кого неожиданностью. Сдерживаемые усилием воли слёзы всё-таки выбрались на поверхность, и, коротко поблагодарив преподавателей, Оелана практически выбежала из комнаты, по пути стараясь не смотреть ни на кого. Не хотелось видеть в чужих глазах ни сожаления, ни злорадства. Не хотелось видеть ничего, кроме угрюмых стен опустевшей спальной комнаты.       Карина ожидаемо не вышла на улицу, последовав примеру своей неприступной компании. Однако в мыслях Оеланы не промелькнуло ни намёка на осуждение. Она, как никто другой, осознавала, насколько непреодолимой в тот момент была потребность на короткое время снова почувствовать себя в безопасности.       Тёплое прощание с девушками из первой комнаты продлилось несколько минут, после чего Макарова скрылась из виду за затемнёнными окнами автомобиля. Оглядываться не хотелось принципиально: она прекрасно знала, что, поддавшись этой слабости, неизбежно посмотрит вовсе не на весело машущих ей вслед одноклассниц, а в прозрачные стёкла второго этажа, открывающие вид на интерьер никогда не принадлежавшей ей комнаты. Комнаты, за стенами которой день ото дня раздавался заливистый смех, надёжно скрывавший застарелые шрамы. Смех, который до щемящей боли в груди захотелось услышать ещё раз.       Оелана опустила взгляд и тоскливо улыбнулась собственным воспоминаниям. Хладнокровно выпаленное "нет" на том изолированном балконе окончательно и бесповоротно заменила собой наивная уверенность в том, что следующая встреча непременно расставит всё по своим местам.