***
Рабочий оголяет не только верхнюю часть своего тела, но также и свою душу, делает это каждый раз, когда остаётся наедине вместе со своим дорогим учёным. В основном, внимание его уделяется кропотливой работе и тому, как часто же врач шмыгает носом, слушая и осматривая раз за разом уже давно знакомые узоры на коже, но по-прежнему, словно в первые, с такой необычайной нежностью и аккуратностью.
Сегодня очередной медицинский осмотр у Феликса Хониккера, чьё посещение не может не радовать. Беннетт ранее немного боялся и стеснялся, в частности из-за самого «уродливого» тела, которое он ненавидит, но после пары сеансов, спокойным и обыденным стало снимать свой жилет. Ещё одним поводом для неких неудобств было то, что рабочий остерегался чужого заражения. Видя, насколько чистые руки молодого Феликса, тот не хотел, чтобы они тоже превратились в уродливую мясную массу глаз.
Хониккер обрабатывает иглу спиртом, просовывая в ушко специальную леску на сшивание. Рабочий повредил и так раненый временем кожный покров на руке, не так широко, но глубоко, требовалось немедленно это всё залатать. Сегодня, главные два глаза внимательно наблюдали за тем, как же ловко несовершеннолетний хирург вышивал крестиком, обходился с иглой. Удивляло это потому, что у Беннетта очень плохо развита мелкая моторика пальцев, с трудностью даже застёгивает пуговицы на жилете, держит мелкие предметы в руках. Для него обычные действия Феликса были уже высшим мастерством.
— Готово. Можешь одеваться, – в очередной раз шмыгнув носом, произнёс учёный, снимая с рук своих перчатки.
«У него такие красивые руки: светленькие, пальцы аккуратные, прямые, ладошка маленькая… Ногти подстрижены коротко,» – думал Беннетт, всё так же сидя на койке. Он смотрит на тыльную сторону своей ладони, понимая всё отвращение к своему телу: «у меня руки не такие: они красно-бордовая, нет ни единого чистого места на ней, ногтей тоже нет, некрасиво».
— Беннетт, что-то беспокоит? – Интересуется Хониккер.
— Мистер Хониккер, можно посмотреть на ваши руки?
Сначала данная просьба вызвала сильное недопонимание, но просьба была такой простой и лёгонькой, что отказать нельзя. Хирург протягивает свои оголённые ладони в руки рабочего, что принимает их как что-то самое хрупкое на свете.
— У вас самые-самые красивые руки, мистер Хониккер, – полушёпотом послышался голос, — самые аккуратные, самые умелые, самые-самые… Они прекрасные, ваши руки.
— Какое откровение. Нечасто услышишь от тебя такое, – на веснушчатом лице появилось что-то наподобие улыбки.
Блондин глянул на свои ладони, с каплей разочарования, тяжело выдохнул. Хониккер среагировал быстро, «прочитав» эмоции на лице, отвечая лишь чистую правду.
— Знаешь, а мне вот твои руки – куда красивее кажутся. Мне нравятся они больше.
— Почему они красивые, мистер Хониккер?..
— Много причин, Беннетт. Они не просто красивые, но и сильные, посмотри на узоры глазной чумы: все такие разные, не похожие друг на друга, – Феликс аккуратно провёл рукой по ладони пациента, — а какие же крепкие, раз постоянно могут носить одни и те же тяжести. Обрати внимание на самое главное, что эта болезнь – шрам твоего прошлого. Показывает, что ты пережил раньше, каким ты был… – Хониккер спокойно гладит чужие руки, взяв инициативу на себя, уставшим взглядом посмотрел на рабочего, — и каким предстаёшь передо мной сейчас. Это многое значит, Беннетт.
— Красиво... Это красиво, мистер Хониккер!
— Да. Очень.
***
— Кстати-кстати! – Беннетт вновь засиял, — а почему вы не растите себе длинные ногти, м? Я знаю, что у подружек Шарлотты они длинные!
— Я – учёный, хирург, а не какая-то подружка.
— Хе-хе.
***
На одном из медосмотров, Беннетт мельком заметил, что у Феликса перебинтованные выше кистей руки. Это немного напрягало, ведь юноша успел подумать, что тот серьёзно поранился, раз уж пострадали обе руки, судя по бинтам.
— Мистер Хониккер, что у вас с руками? – Искренне интересуется юноша.
Реакция хирурга была немного странной и неестественной, он сначала вздрогнул, а после через силу улыбнулся, быстро сыграв роль непонимающего ничего, отмахнулся обычным «обжёгся» и «поранился». Конечно, рабочий был немного в недоумении, не понимая, как можно поранить сразу обе руки, да ещё и в одинаковых местах.
Но сколько бы сеансов не прошло, на минутку, они состоялись практически каждый день, если ещё не учитывать вместе свободное время, что юноши проводят в компании друг друга, ранения на руках Феликса не заживали. Беннетта это явно беспокоило, одна мысль о том, что возможно его дорогому юноше так плохо заставляла его самого грустить. Вечером, после рабочей смены, рабочий внепланово вторгся в личное пространство Хониккера, чисто чтобы разузнать правду по поводу это вопроса.
— Мистер Хониккер... Пожалуйста, покажите что у вас с руками.
Хирург, сидящий за своим столом, напрягся и застыл на пару секунд.
— Я волнуюсь.
Феликс подтянул рукава своего длинного медицинского халата по локоть, прямо там, где оканчивалась перевязка бинтами, а после тяжело выдохнул.
— Ты готов это увидеть?
Беннетт насторожился и неуверенно кивнул.
Бинты спокойно падают на колени, парень улыбается, словно ничего и не произошло. А бледные, такие худые и хрупкие руки, нет, они больше не бледные. Такие же худые, хрупкие и слабые, но такие умелые и аккуратные, заботливые. Выше кистей рук вся кожа была похожа на то, что видит Беннетт каждый день, глядя на себя в зеркало.
Глазная чума.
— Хотел это увидеть, Беннетт? – Из его губ послышался смешок, пока чужие – задрожали и были не в состоянии сказать что-либо.
— Это… Из-за меня?.. — Рабочий аккуратно дотрагивается до самых-самых рук, — это из-за меня они такими стали, мистер Хониккер?
— В этом есть моя вина. Я сам изучал твою болезнь. Не желал останавливаться на начатом.
— Из-за меня, ваши руки… Почему вы не сказали об этом мне?! Почему не сказали о том, чтобы мы прекратили сеансы и ежедневный медосмотр…
— Не вини себя, Беннетт, — голые ладони едва ли касаются чужой щеки, стараясь сдержать редкие слёзы парнишки, — мне это нравится.
— Ваши руки...
— Помнишь, что я тебе говорил? Мне нравятся твои руки больше, Беннетт, и здесь нет ни капли лжи или сарказма. А видеть эти узоры сейчас, на той бледной и однообразной коже… Это красиво. Теперь, по крайней мере, эта болезнь, пускай и несильно распространилась на мне, но напоминает кое-кого самого-самого, у которого также самые-самые…
— Руки.
— Верно. Твои руки.
