За гранью понимания

Кот Блан черпает в по-изуверски скрученные руки-лапища воду. Смотрит — с кристально-чистой глади на него в ответ созерцает нечто белое своими невыносимо-голубыми и практически юродивыми глазами. Немыслимо: ему все пути открыты, а он чувствует себя так, будто попадает в тюрьму, и демиург ей — собственное контуженное сознание. Париж тонет в метафоричной крови, которую сцеживает и проливает на страждущую столицу его собственный отец, и ему, как сыну главного зачинщика аферу, приходится тащить на себе его грехи. Отвечать за них. Платить за них жадно тянувшему ручонки усмехающемуся дьяволу своим рассудком. «Идиот же вы, отец». Кот Блан щурится, как будто на лицо стелится лентой крупитчатого мёда луч солнца. Вместо того — колотые пики сизой и не исчезающей луны. Она преследует по утрам и ночам. Как в насмешку. Кот Блан сжимает когтистые руки-лапы в кулаки: жизнь и без того насмехается над ним, бойко и люто, прыгая на него и демонстрируя всю смертоносность своего оглушительно-громоподобного удара, сметающего всё к чертям вместе с пыльной пустошью разгромленного города. Пути назад, как и старика-китайца или серёжек Ледибаг, нет. Отторгающий фантасмагорическую реалию разум воспринимает то пессимистичной презумпцией, а вовсе не единственной достоверной аксиомой, которую уже подавно стоит признать и смириться с её фамильярным существованием, напоминающим скорее оголтело-назойливо пищавшую у уха мошкару. «Акума меня дери». Кот утыкается лицом в ладони и как-то убеждает себя не расцарапать когтями щёки и глаза, чтобы физическая боль хоть немного заглушила душевную. Он не знает, сколько времени проводит в сокрушённом Париже, — может, сутки, может, месяц — но воспоминания на фоне этой осточертевшей кутерьмы тлеют и превращаются в нещадно помноженное на пустоту ничего. Кот помнит чьи-то руки, помнит чей-то голос, помнит чьи-то обещания, высокопарные и застилающей рассудок, побуждающие верить, что всё и правда будет хорошо, но не помнит, кому это всё принадлежит. Не помнит, чьи глаза-небосводы — отныне напоминающие свои собственные — смотрели на него во мгновение душевного покоя, чьи руки он держал и кого считал своим миром. Когда тишину рушит всплеск воды, Кот Блан, сидящий на шатких балках, лениво поднимает взгляд на солнце, которого нет. И где-то там, в небе, где в клочья разорванная луна напоминает о случившемся, он видит надежду. Которой тоже нет.