Ощущение, похожее на дом

У них получилось. Действительно получилось. Теперь оставалось еще немного времени до того, как отправиться на поиски Сильви. Мобиус настаивает на том, если не отдохнуть, то хотя бы сделать перерыв на полчаса, чтобы тщательно все продумать и взвесить все риски и шансы разыскать Сильви и вообще решить, что делать дальше и с чего начать. Локи и сам чувствует, что невероятно измотан, но признается в этом себе самом только тогда, когда Мобиус приводит его к себе в квартиру, слишком усталого, слишком потерянного после всех этих сумасшедших прыжков во времени. Мобиус заботливо усаживает Локи на собственную кровать, и, говорит, что ему необходимо хотя бы немного поспать или, по крайней мере, вздремнуть, а он пока сбегает к У.Б, чтобы справиться о некоторых существенно важных вещах, ведь без его знаний им теперь ни шага не ступить. Но Локи едва ли слушает, все, о чем он может думать в этот момент, это рука Мобиуса, задержавшаяся на его плече — намеренно или нет, мозг Локи, слишком обессиленный, не может сказать, он просто подмечает это как факт. Вместе с одной единственной мыслью, что сильнее колоссальной усталости и звенящего напряжения в голове — оба они живы. И с ним его Мобиус, которого он едва снова не потерял. Мобиус оставляет плечо Локи, уже было разворачивается, чтобы покинуть комнату, странно взволнованный сейчас, чего Локи из-за схожего состояния не замечает, но останавливает аналитика, схватив за рукав пиджака. — Мобиус, подожди, я хотел… тогда, когда я говорил тебе, что, если не вернусь… Локи не думал, что это окажется настолько сложно. Казалось бы, просто облеки в слова то, что у тебя так горячо брезжится в сердце, но нет. Это было гораздо и гораздо труднее. Говорил ли он что-то подобное кому-то? Открывал ли свою душу однажды? Чувствовал ли хотя бы отдалённо похожее? Он не помнил, чтобы когда-либо ощущал столько, как сейчас. Его тяжело переполняли и боль, и радость, и безмерная признательность за то, что кто-то действительно заботился о нем. Но среди этого всего затерялся и страх. Страх снова потерять. А еще глупая трусость, боязнь показаться глупым из-за того, что он, сам Бог обмана и коварства, оказался настолько слаб, что сдался этой мучительной привязанности к простому смертному человеку. Большая часть испытываемого к Мобиусу была незнакома, нова для Локи, но переполняла все его существо почти до краев, грозясь выплеснуться наконец наружу. И он должен был излить хотя бы часть. И сегодня иного выбора не осталось. Оба они могли погибнуть, но спаслись — кто знает, сколько еще трудностей выпадет им на пути? Смогут ли они преодолеть их? Сколько раз расстанутся и найдут друг друга вновь? А если в следующий раз не выйдет и они больше никогда не увидятся? Не вспомнят? Но проблема была в том, что он не знал какие слова подобрать, чтобы объяснить то, что чувствовал. Выразить то непростое и еще не до конца ясное, но ставшее, как он точно знал, безмерно важным. Оно поселилось в душе Локи еще давно, после той не совсем приятной первой встречи в этом странном месте и, постепенно разрастаясь, стало чем-то гораздо большим, нежели только благодарностью или простой симпатией. Он никогда не думал, что начнет испытывать нечто подобное к кому-то, не говоря уже о простом человеке, никогда не признавался ни в чем таком ни себе, ни другим. Это было что-то, чего у него, казалось бы, никогда не было. Все его чувства по отношению к Мобиусу не были ни обманом, ни ложью, и пусть они оставались еще не такими смелыми, самое главное — были настоящими. И Локи действительно страшился, что их не примут, отчего сказать о них становилось еще сложнее. — Да, Локи? — Локи молчал, чуть сжимая рукав аналитика и по-прежнему не проронив ни слова. — Ты можешь сказать мне все, что тебя беспокоит, чем бы это ни было. Мобиус был единственным, кто слушал его, поверил в него, в то, что он может быть кем-то большим, нежели есть на самом деле. Что может обратить всю ту алчность, рожденную в нем одиночеством и жаждой внимания, во что-то хорошее. Никто никогда не проявлял к Локи такой заботы. Никогда. И он успел привыкнуть к тому, что обрёл, обрёл благодаря Мобиусу. До сегодняшнего дня Локи даже не признавался себе самому в этом, только очень боялся потерять, потерять… Мобиуса. Как друга, как напарника, как… кого-то, кого у него никогда не было. — Мобиус, я… когда меня закинуло в прошлое, я начал искать тебя, и там был другой ты, и ты не узнал меня. Даже имени моего не знал. И я слишком испугался, что возможно…возможно навсегда потерял тебя. А сегодня это едва не случилось снова и я просто…я…боже, как все это смешно, наверное… Локи рвано выдыхает, две крупные дорожки слез, которые он даже не осознавал, что сдерживал все это время, катятся по его щекам, и отворачивается, стыдясь взглянуть Мобиусу в глаза. Вот, сейчас Мобиус засмеет его за такое нелепое откровение в столь же глупой привязанности, скажет, что у него из-за всех этих временных отклонений и выкидываний то в прошлое, то в будущее крыша окончательно поехала, причем будет еще долго припоминать, всячески подтрунивая при случае. Если вообще не перестанет разговаривать. А этого Локи боялся больше всего. И вдруг Локи чувствует то, чего не ожидал от слова совсем — прикосновение теплой ладони к щеке и чужих губ к своим. Чуть щекочущее из-за усов, но при этом ошеломительно мягкое. Осторожное. Почти целомудренное. Локи немного вздрагивает всем телом, будто бы от испуга, просто потому, что это происходит слишком внезапно, но Мобиус видимо расценивает такую реакцию как-то по-своему и сразу отстраняется, но лишь на несколько сантиметров и не отводит взгляда от лица трикстера, все так же стоя необычно близко, наклонившись к нему. И все, что Локи может сделать — поднять влажные глаза и со стоящей в них растерянностью, но и разгорающейся надеждой уставиться на Мобиуса. — Локи, милый, я знаю. Я все знаю. Тебе необязательно говорить, — негромко произносит он. — Я бы никогда не простил себя, если бы не спас тебя. Я бы… не пережил этого. Локи продолжает смотреть на лицо Мобиуса, такое впервые открытое, до безумия доброе и вместе с тем полностью серьёзное, как и сказанные слова, и смятение на его собственном сначала сменяется облегчением, а потом и тихой, но много настоящей, невыразимой радостью. Локи опускает голову с дурацкой, наверное, но совершенно счастливой усмешкой, неверяще мотает чёрными кудрями и коротко всхлипывает, все еще не до конца убеждённый, что переполняющие его чувства оказываются взаимными. Он даже не успевает удивиться и как следует подумать о том, в какой момент их жизни в УВИ Мобиус догадался о них. Но Локи не знает, что Мобиус начал замечать уже давно. У его любимого Бога обмана и озорства, как бы парадоксально не прозвучало, слишком красноречивый взгляд, выдающий все без утайки. А может дело в том, что Мобиус просто слишком хорошо его знает? Возможно даже лучше, чем себя самого. А если он знал его еще до их встречи? И так ли трудно разглядеть то, что с недавних пор согревает и твое сердце? Нужно ли вообще давать название тому, что просто есть между ними сейчас? Такое, казалось бы, необъяснимое, но столь реальное, настоящее, даже родное. То, чего Локи не думал, что заслуживает. То, что не без трудностей родилось из построенного ими двоими доверия, прошлых разногласий и прощения, поддерживающих прикосновений, пережитых общих испытаний и затаенной боли, и чего-то столь неподдельно искреннего, тёплого и, дарящего ощущение, похожее на дом. Дом, который Локи обрёл благодаря Мобиусу. И отнюдь не в самом УВИ, не в Сильви или в ком-либо еще. Он обрел его в самом Мобиусе. В этом необыкновенно-обыкновенном аналитике, умном, мягком, спокойном, немного наивным и, пожалуй, слишком доверчивым, и тем не менее оказавшимся единственным здесь, кто поверил в него. Кто действительно заботился о нем. Мобиус больше ничего не говорит, только смотрит, но Локи и не нужны слова. Они вообще не нужны сейчас. Он вглядывается в черты лица Мобиуса и легко находит в них все то, что чувствует сам. — Ладно, иди сюда, — наконец не выдерживает Мобиус, тихо посмеиваясь, но лишь за тем, чтобы скрыть за этим собственные эмоции, и Локи, счастливый, почти до боли в сердце растроганный, позволяет привлечь себя к груди. Локи не помнит, чтобы кто-нибудь когда-нибудь обращался с ним так мягко, разве что Фригга, когда он был еще совсем маленьким, но это другое. Не помнит ни настоящей заботы, ни любви. Не знал, что так бывает. Локи практически забирается к нему на колени и, казалось бы, против собственной воли дрожит и вжимается в тело Мобиуса еще сильнее, отчаяннее, когда вдруг ощущает сухие горячие губы на своем виске, и вдруг пугается, что все это только сон и в любую секунду его вышвырнет из этой реальности в то страшное место, где Мобиус не узнал его. Где не было его простого и доброго Мобиуса. Не было друга. Не было того единственного человека, благодаря которому он поверил, что может делать намного больше, чем сеять хаос и устрашать. Понял, что рожден не только вечно проигрывать и умирать. Понял, что заслуживает любви. И каждое прикосновение Мобиуса было ни чем иным, как тихим заверением, что теперь он не будет один. Он не оставит его. — Мобиус, — роняет Локи глухо, ищуще, почти жалобно, ничуть не стыдясь своих чувств, наоборот давая им волю, — ни теперь, когда они открылись друг другу, ни в эту минуту, ни перед Мобиусом ему скрывать их. Он лишь отчаянно желает сказать сейчас хоть что-то из того, что столь сильно теплится в его уже-не-одиноком-сердце, но не может. Он настолько измотан. Душевно и физически. Не хочется ничего. Только ощущать тепло рук аналитика, что так спокойно гладят его по спине и греют в своих безопасных объятиях, яснее всяких слов подтверждая, что с ним его Мобиус, который знает его, понимает, доверяет, заботится и… — Я здесь, Локи, я здесь, — шепчет Мобиус в ответ, сжимая в объятиях своего Локи, словно пытаясь стереть все страхи из его мыслей — и нынешние и возможные будущие. И слова эти, прозвучавшие так по-доброму утешающе, с какой-то отдалённо отеческой любовью, которой Локи, казалось бы, не знал до этого в своей жизни, отдаются в его груди чем-то до боли щемящим. Это была сокрушительная нежность и горячая признательность, что нахлынули огромным переполняющим потоком, таким сильным, что на долю секунды он испугался, что просто не выдержит. Но все это отходит на второй план, когда пальцы Мобиуса немного нерешительно касаются его подбородка, чуть отстраняя от себя, а губы ласково находят губы Лафейсона. Мобиус целует мягко, успокаивающе-нежно. Локи чувствует, что снова плачет, и пытается отвечать на поцелуй, но получается до стыда неумело — он едва ли может делать это сейчас. О, он мог столько всего сделать с Мобиусом, столько позволить и ему сделать с ним, о чем аналитик, вероятно, даже и помыслить не смел бы, но в эту минуту едва ли в состоянии отвечать на простые поцелуи. До чего же непостижимо. — Локи, котёнок, мне нужно сходить к У.Б, — тихо напоминает Мобиус, отстраняясь через некоторое время, и Локи с большой неохотой отклоняется, но лишь затем, чтобы снова потянуться вперёд и прижаться к губам Мобиуса, получив еще один поцелуй. Полный, долгий и все такой же нежный. Один из бесконечно многих и разных, которые они разделят в будущем. — Посидишь немножко без меня? Локи отвечает слабым кивком, осторожно слезает с коленей Мобиуса и, сев рядом, немного удручено опускает голову, но приподнимает, встречаясь с честными глазами Мобиуса, когда чувствует, как тот проводит ладонью по его волосам, а после ласковым жестом заправляет выбившуюся черную прядь за ухо. После агент негромко вздыхает и, ободряюще улыбнувшись напоследок, наконец встаёт с кровати. Тоскуя по исчезнувшему теплу, Локи спокойно наблюдает за удаляющейся фигурой аналитика, в тишине комнаты думая, что Мобиус, пожалуй, действительно дарит ощущение, похожее на дом. И обещает себе, что ни за что не потеряет его снова. Что бы не ждало их впереди — даже если сам Священный Таймлайн окажется на краю гибели — не допустит этого. И даже если случится самое страшное, в любом времени, в любом месте, в любой жизни он отыщет его.