Поместье

Утро Эндрю Миньярда всегда начиналось примерно одинаково: с чашки кофе, выпитой в кресле на веранде старого дома с блокнотом в руках. Это был нерушимый никем ритуал, который поддерживал Эндрю в тонусе и как бы доказывал, что он контролирует собственную жизнь. В холодный день октября его ритуал был нагло нарушен неожиданным гостем, настойчиво постучавшимся в его дверь в шесть утра. Как оказалось чуть позже (Эндрю слишком долго просыпался и спускался по лестнице), к нему пожаловал почтальон, который на вопрос «почему не положил конверт в ящик?» ответил, что отправитель письма очень сильно настаивал на том, чтобы оно попало адресату прямо в руки. И не важно днём или ночью. Наверное не стоит говорить, что Эндрю, заспанный, замёрзший и до скрежета зубов злой, чуть ли не за шкирку выкинул молодого, ещё явно зелёного почтальона, и даже хотел выкинуть к чёрту это злополучное письмо, но любопытство и необъяснимое волнение не дали ему этого сделать. Конверт будто бы прирос к рукам в молчаливом, но непоколебимом приказе открыть его. Так что Эндрю это и сделал. Открыл конверт, в котором было самое обычное письмо, написанное от руки. Руки яростно затряслись, когда он увидел имя отправителя письма. «Доброго времени суток, Меня зовут Натаниэль Веснински, возможно вы слышали моё имя ранее. Я наткнулся на ваши работы на одной выставке и, признаюсь, они невероятно меня восхитили!.. И, если вы конечно принимаете столь...обширные заказы, то я бы хотел заказать у вас роспись стен в доме... В моём фамильном особняке. Я знаю, что возможно сейчас вы уже рвёте это письмо, и я вас за это совершенно не стану винить, просто... Просто я сейчас занимаюсь изменением своего дома и... И я бы хотел сделать небольшой мемориал в честь ваших братьев, Эндрю. Я хочу, чтобы каждый, кто посетит мой особняк, знал, что здесь произошло на самом деле. И я хочу, чтобы внутренние стены моего дома расписали именно вы. Что касается цены, то я заплачу вам столько, сколько вы запросите, даже больше. Если вы согласны на моё предложение, то позвоните на указанный в нижнем правом углу листа номер. А если же не согласны, то всё равно позвоните, я хочу поговорить с вами о мемориале. С уважением, Натаниэль Абрам Веснински.» Это письмо было ужасно несуразным. Буквально в каждой букве было заложено смущение и дискомфорт, испытываемые автором, под именем которого стояла огромная каллиграфическая подпись, но Эндрю было уже всё равно, ведь дочитав до конца, он остервенело разорвал это письмо на множество маленьких кусочком, которые ещё через несколько минут насквозь пропитались парой солёных капель. Натаниэль Веснински. Молодой наследник империи Веснински. Как он вообще мог написать Эндрю? Какое он имел право лезть в жизнь Эндрю спустя столько лет, воротить его травмы и, словно делая презрительное одолжение, ставить целый мемориал в память об Аароне и Ники, которых жестоко убил на территории особняка Веснински сбежавший пациент из психиатрический лечебницы неподалёку, которой, по уродливой иронии судьбы, также владел Натаниэль. Все в Пальметто знали, что большинство пациентов этой больницы — подчинённые Натана Веснински, который в своё время был одним из самых жесточайших преступников Америки и держал эту больницу в узде, каждый месяц навещая пациентов и разговаривая с ними. Правда вскоре он был убит в собственном доме неизвестным человеком. А вся власть перешла в руки его на тот момент девятнадцатилетнего отпрыска — Натаниэля, который очевидно по собственной тупости забил на присмотр за больницей, в которой теперь были не просто подчинённые его отца, а скорбящие, разозлённые подчинённые, жаждущие мести за Натана. Перед глазами была красная пелена, через которую особо хорошо выделялись тёмные силуэты трупов двух самых близких людей. Братьев. На суде тот псих категорически отрицал свою вину, с сумасшедшим выражением лица крича что-то о том, что убийцей на самом деле является молодой Повелитель. Но ему никто не поверил, ведь в психиатрическую больницу просто так не отправляют. Эндрю в нервном приступе схватился за волосы и начал со всей силы тянуть их. — Какой к чёрту мемориал... — шептал-рычал он, скатываясь вниз по стене. — Какие стены? Какая роспись?! — боль, которую он ощущал была настолько невыносимой, что её хотелось выкинуть куда-нибудь за пределы этого мира. Или же поделиться ею с кем-нибудь (с Натаниэлем). Показать, насколько её много и насколько она свежа. Ткнуть носом того, кто посмел разодрать только зажившую корочку на давней ране. Эндрю сделал глубокий вздох и достал телефон из кармана, чтобы по памяти набрать номер Натаниэля Веснински. На его звонок ответили через секунду, словно Веснински сидел около предмета техники и ждал, когда же тот зазвонит. Эндрю фыркнул. Ублюдок даже не сомневался в его решении. — Здравствуйте? — негромко, с приятной слуху хрипотцой произнёс Натаниэль. — Эндрю Миньярд? — Ага. — сухо ответит Эндрю, стоя посреди своего двора и нервно ковыряя тапком землю. — Это я. А ты наверное тот самый придурок, который решил спустя, мать его, двенадцать лет высказать свои соболезнования и устроить какую-то идиотскую показуху с мемориалом. — под конец он почти кричал, желая через телефон расцарапать собеседнику лицо. На том конце провода послышался тяжёлый вздох: — Эндрю, это не показуха... — тихо возразил ему Натаниэль и прервался, словно ожидал, что собеседник сразу же начнёт его прерывать. Но Эндрю молчал. И Натаниэль продолжил: — В своём родовом поместье я жил до десяти лет. Всё остальное время я находился в Лондоне. Я понимаю, что вы вините меня в том, что я не присмотрел за той больницей, что не сдерживал буйных преступников также, как это делал мой отец. Но Эндрю, мой отец в своём время меня ненавидел. И эта ненависть в нынешнее время живёт в его подчинённых. Никто из них и слушать бы меня не стал. Да и я, каюсь, сам не желал возвращаться обратно долгое время. Мой отец был ужасным человеком... — Натаниэль сделал очередной глубокий вздох, пронизанный усталостью. — И я делаю всё, чтобы не быть таким как он. Поэтому Эндрю, я прошу вас, приезжайте хотя бы ради того, чтобы посмотреть мемориал. Я это делаю не ради корысти или чего-нибудь ещё. Правда. Эндрю помолчал некоторое время, наблюдая за утками, плавающими в небольшой речке около его дома. — Что насчёт моих услуг как художника? — тихо спросил он. В конце концов, лишних денег не бывает, а с глупца Веснински с его пресловутой добротой можно было стянуть столько купюр, что ему бы не пришлось батрачить на стройке до самой ночи. — Если вы готовы провести в моём доме месяц, то я только за. Что касается денег, то я готов отдать столько, сколько вы предложите. Эндрю фыркнул. Точно глупец. — Насколько велик фронт работы? И можете ли вы гарантировать, что на меня не нападёт какой-либо псих? — Зал, примерно как два ваших дома, коридор и гостиная. — поразмыслив с минуту, ответил Натаниэль. — Я обо всём позаботился. Вы будете в полной безопасности. — Двести тысяч. — скорее ради забавы выплюнул баснословную цену Эндрю, но его собеседник даже голоса не изменил, просто согласился на предложенную сумму, аргументируя своё решение желанием помочь Эндрю, который в последнее года и вправду не получал заказов, из-за чего приходилось подрабатывать на стройках за копейки и есть дешёвую еду. Также Веснински как бы невзначай бросил, что в ту глушь, где он живёт, ни один художник не хочет ехать, а ему бедному-несчастному вот прям кровь из носу как надо привести своё жилище в пригодное состояние. Он там собрался какой-то бал устраивать. — Эндрю, — спросил его Натаниэль под конец их разговора. — тут очень плохо ловит связь, так что если вы... — В доме ещё будет люди, кроме меня и вас? На всякий случай. — прервал его Эндрю. Его мало волновало отсутствие связи, ведь кроме своего бывшего тренера он ни с кем не общался. Мужчина помолчал с полминуты, а затем положительно ответил: — Да, у меня довольно много гостей. — Хорошо. — ответит Эндрю. — Они нормальные? — Вполне. Так вы согласны на моё предложение? — голос Натаниэля стал на тон выше, а сам он явно заёрзал в своём шуршащем кресле. — Я подумаю. — холодно ответил Эндрю. — Но в чём я точно уверен, так в том, что не дам сделать тебе из мемориала посмешище. Послышался глубокий вздох: — Я не собирался делать из вашей личной трагедии комедию, Эндрю. — уже какой раз произнёс Натаниэль. — Приезжайте. Убедитесь сами. А чтобы вам лучше думалось над моим предложением, я пришлю вам чек с предоплатой. И прошу вас, не пугайте так больше моего почтальона. У него огромное, доброе, но больное для его молодого возраста сердце. Когда приедете, можете припарковать машину где-угодно. Главное — не около фонтана. Спасибо. На этом их звонок закончился. Через два часа около загородного дома Эндрю появился всё тот же почтальон и всучил ему небольшой конверт, в котором лежал чек на сто тысяч, заставивший Эндрю задуматься над адекватностью молодого наследника Веснински, раздающего деньги малознакомым людям направо и налево. Он даже подтверждения приезда Эндрю не дождался. Просто прислал деньги, не думая о том, что Эндрю просто мог заблокировать его номер и свалить с этой суммой в закат. Другая сторона его личности: серьёзная, бывалая, видящая во всём подвох, понимала, что Веснински, если ему понадобится, найдёт его из под земли. Ведь Натаниэль, несмотря на свою внешнюю милость (судя по мягкому голосу по телефону), всё же был сыном своего отца. 9:45 24.10.19. Привет. Я еду в поместье Веснински где-то на месяц. Не спрашивай зачем, я не отвечу. Просто предупреждаю. Пока.

Доставлено

Ехал он неприлично долго, переодически останавливаясь на знакомых заправках и у знакомых придорожных кафе, в которые он с братьями когда-то заглядывал по пути к поместью. В один момент ровная дорога закончилась, и Эндрю, использовавший собственные колючие воспоминания в качестве навигатора, свернул в густой лес. До поместья Веснински оставалось совсем ничего. Признаться, Эндрю не понимал, зачем вообще согласился на предложение этого богача. Да, ему были нужны деньги, тем более такие огромные. Но никакие деньги не восполнят ту пустоту, которую он чувствует уже последние двенадцать лет, и которая начинает разрастаться по мере приближения к месту назначения. Он просто не мог объяснить ту тягу, которую он испытывал к поместью, нестерпимо желая туда вернуться, словно его присутствие могло дать какие-то ответы, которые, к слову, Эндрю даже и не искал. Проезжая знакомые живописные места, чувство отвратительного дежавю, перемешанного с уродливыми в своей тоскливости воспоминаниями начали буквально сжирать мужчину заживо. Эндрю помнил, как был воодушевлён Ники, когда они ехали сквозь эти же дебри, слыша, как ветки деревьев касаются ещё совсем новой Мазерати, глянцевый покрас которой был безупречен. Он помнил как долго потом матерился, дотошно рассматривая многочисленные царапины на машине. «Брось, потом свозишь на покраску!» — беззаботно говорил ему Ники и лучезарно улыбался, делая множество фотографий для статьи, которую писал Эндрю в качестве своей курсовой работы. Статья была о семье Веснински. Он отчаянно делал вид, что не слышит, как ветки снова царапают его машину, прекрасно понимая, что эти царапины не ухудшат ситуацию с его Мазерати. Ведь машину он так и не перекрасил. А из университета отчислился, ведь в какой-то момент журналистика стала для него просто отвратительна, превратившись в тему «табу». Это он их туда потащил. Хотел сделать охренительную статью про криминальную семейку, выделив отдельно дворец-дом, в котором они проживали. Статья была написана, но так и не вышла в свет. Эндрю держит единственный её экземпляр в нижнем ящике стола в стеклянной рамке, и достаёт только раз в год, чтобы со злости бросить её в стену, а затем проспаться, похмелиться и идти в магазин за новой рамкой. После того дня, дня смерти его братьев вообще многие вещи стали «табу» для Эндрю. В том числе и особняк, к которому он медленно, но верно приближался. Мужчина затаил дыхание, когда сквозь ветви деревьев начали показываться очертания огромного поместья, чем-то напоминающий замок где-нибудь в глубинке Франции, только выполненный в куда более мрачных тонах, которые, казалось, окрашивали чернотой и деревья вокруг, на которых, как и двенадцать лет назад, практически не было листьев. Наверняка деревья просто умерли, теперь выполняя роль пугающих старожил в ночи, когда тени, отскакивающие от них, кажутся фигурами страшных монстров. В плохие ночи Эндрю снились страшные сны о том, как одно из мёртвых деревьев хватает Аарона и Ники своими многочисленными ветками, превращающимся в склизкие щупальцы, и разрывает их на части. Думая о собственных дурных кошмарах, он даже не заметил, как перед ним открылись автоматические ворота, очевидно поставленные здесь совсем недавно. Может, если бы эти ворота были здесь двенадцать лет назад, Аарон и Ники были бы живы. Эндрю, ощущая в своей грудной клетке устало напевающее отчаяние, стукнул рукой по рулю. Он обещал себе не задумываться над подобными темами. Но видимо он просто не мог. Не мог не скорбеть. Не мог не кричать. Не мог не скатываться по стене в гостевой комнате, когда серая мучительная реальность смешивалась с яркой иллюзией, в которой Аарон и Ники живы. Не мог не пересматривать фотографии. Не мог не навещать могилы. Не мог отвергать небольшие подарки, которые присылала девушка Аарона по почте. Не мог не отвечать на звонки Эрика, который каждый раз интересовался его самочувствием и предлагал помощь, хотя и сам потерял мужа. Не мог не злиться. На убийцу братьев. На Веснински. На самого себя. На самих Аарона и Ники за то, что дали себя убить какому-то психу. Врата медленно открылись перед автомобилем, пропуская его на огромную территорию поместья, выглядевшую как мечта любого садовника: красивые цветы, кое-как доживающие свой сезон (серьёзно, их мёртвая красота была очень жуткой), идеальный газон, выстриженные деревья, покрытые остатком грязного золота и бронзы и, конечно же, огромный фонтан, прямо напротив главных дверей. Эндрю хорошо запомнил этот фонтан. Тогда он ещё был лишь кучей камней, покрытых грязью и отдающих какой-то химозной затхлостью. Сейчас же он был идеально красив: белый, блестящий, наполненный чистой прозрачной водой. Для Эндрю он был всё также отвратителен. Со злым интересом пытаясь рассмотреть каждую деталь подобной красоты, Эндрю, опираясь на собственные воспоминания, продолжал подмечать, насколько ужасно выглядел этот особняк и территория, прилегающая к нему много лет назад: разваливающийся дом, засохшие растения, куча мусора, оставленная безалаберными туристами, и невыносимый запах тухлятины, доносившийся со стороны леса. Или же со стороны дома. Трудно было разобрать, вонь стояла страшная. Всё было настолько плохо, что он с Аароном и Ники тогда невероятно разочаровались, понимая, что, собственно, кроме леса и какого-никакого поместья, ничего заснять не получится (если только Эндрю не хотел сделать вместо криминально-исторической экологическую статью). Сейчас же всё выглядело так, словно здесь каждый день принимали десятки привилегированных гостей, которые по слухам почти ежедневно посещали это поместье ещё при Натане Веснински. Вспомнив небрежные слова Натаниэля о том, что Эндрю мог припарковать свой автомобиль где угодно, Миньярд оставил Мазерати недалеко от центральных ворот и направился пешком к огромным массивным дверям поместья. Оказавшись около дверей, выполненных на подобии средневековых, Эндрю ещё раз огляделся, словно не мог насладиться, надышаться тем непривычным благоговением, которое излучало это место. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Его никогда так не тянуло к одному конкретному месту, от которого по всем канонам должно наоборот мутить. — У вас будет как минимум месяц, чтобы насладиться красотами этого места. — послышался хриплый голос позади. Испугавшись, Эндрю резко обернулся и уставился на невысокого мужчину перед собой: голубые или скорее прозрачные, словно вода в уличном фонтане глаза, каштановые, даже немного отливающие огненно-красным на закатном солнце, курчавые волосы, россыпь веснушек на лице и лукавая ухмылка. Эндрю сделал резкий вздох. — Мистер Веснински? — тихо спросил он, вглядываясь в каждую деталь на явно дорогом костюме мужчины. — Верно. — кивнул ему мужчина. — Но зовите меня Натаниэль, прошу. Я совсем не стар, да и общаться нам придётся не единожды. — его губы расплылись в смущённой улыбке, которую он подавил кулаком. — Если вы, конечно, согласитесь со мной работать и подпишите контракт. Прошу вас, проходите. — если честно, то Эндрю не заметил, когда Натаниэль вообще появился, и когда он открыл эту огромную дверь, которая просто не могла быть бесшумной при движении. Когда он перешагнул порог дома, Натаниэль с силой надавил на двери, скрип которых на этот раз звучал оглушающе, и закрыл их на огромный засов. Перел ними расстелился огромный коридор, и именно тогда Эндрю понял, для чего Натаниэлю понадобилась его помощь. Изнутри замок был также отвратителен, как и двенадцать лет назад, когда они с Ники и Аароном только шагнули в это пространство, в котором иногда, в полной тишине, слышались чьи-то далёкие крики. Иногда женские, иногда мужские. Иногда вовсе детские. Они тогда всё списали на сквозняк, возникший из-за свистящего холодного ветра на улице и трещин в старых окнах. Воспоминания, больные неизлечимой инфекцией, снова нахлынули на него огромной волной, состоящей из ярких вспышек и фантомного весёлого смеха в голове. — Согласитесь, различия колоссальны. — недовольно проговорил Натаниэль, голос которого ощущался очень неразборчивым, далёким и каким-то искажённым, рычащим и безумным. — Хотя знаете, ранее мне хотелось всё оставить так, как есть. Признаюсь сразу, я очень люблю обманывать. Лукавить. Дурить. А затем рушить собственные лживые замки и видеть ужас в глазах других... — он шёл, властно и горделиво, не останавливаясь и не проверяя, идёт ли Эндрю за ним, словно тот и не мог позволить себе остановиться. И Эндрю действительно не останавливался, хотя хотелось ужасно. Хотелось остановиться и прислониться к холодной, грязной, уродливой стене из неприятного камня, и дать себе минутку на передых от собственного разума. Но он продолжал идти, движимый лёгким ветерком, настойчиво насвистывающим свою холодную мелодию ему в спину. Натаниэль тем временем всё говорил и говорил, звуча всё также неразборчиво: — ...Мне бы хотелось пригласить сюда всех местных богачей, насмешливо показать им всем наружную красоту моего дома, а затем привести их сюда. И запереть. Заставить их довольствоваться жизнью в доме, который является отражением их собственных душ. — Натаниэль указал на стену, которая была в какой-то мерзкой слизи, а Эндрю, который не услышал ровным счётом ничего, пытался понять, что тот ему только что говорил. Веснински, очевидно заметив, что собеседник его не слушает, резко остановился и обернулся к также резко остановившемуся Эндрю. Ветерок, дующий в спину, резко исчез. — Вам плохо? — в глазах мужчины промелькнуло беспокойство. Эндрю прислонился головой к холодной стене, стараясь унять дикую головную боль и непрекращающийся звон в ушах. — Всё нормально. — ответил он тихо, держа два пальца у пульсирующего виска. — Просто голова разболелась. Натаниэль недоверчиво нахмурился, но кивнул: — Думаю, это резкий недостаток солнечного света так на вас повлиял. — задумчиво произнёс он. — В конце концов, здесь всего два окна на коридор длиною в шестьдесят метров. Многие мои посетители жаловались на постоянные головные боли. Эндрю, прежде почти скрючившийся от невыносимой головной боли, резко выпрямился, отчётливо ощутив, что голова больше не болит, скорее чуть пульсирует, что было даже приятно. Боль исчезла. Он посмотрел вдаль: — Я даже не заметил, что этот коридор настолько длинный. — Эндрю говорил, стараясь скрыть своё искреннее удивление под маской задумчивости. — И что мне нужно знать о ваших гостях? По телефону вы мне ничего не рассказали о них. Кроме того, что они присутствуют, и что они «вполне». — Вы не заметили. — кивнул Натаниэль так, словно это было какой-то неприятной правдой. Наверное ему очень нравился этот коридор, предположил Эндрю. — Но у вас болела голова, так что это очевидно. — небрежное, но у то же время элегантное мановение, рукой, покрытой шрамами, привлекло внимание Эндрю. Натаниэль тем временем развернулся и направился дальше по коридору, продолжая свой монолог: — Что касается моих посетителей, то они появляются тут редко, но метко. В данный момент их тут десять. — чуть повернув голову, Натаниэль заметил любопытный блеск в глазах собеседника и пояснил: — Двое из них не покидают своего крыла этого дома, они очень скрытные. Вы их не увидите. Ещё двое уже люди в возрасте и им, как они сами сказали, неинтересно общаться с молодёжью вроде нас с вами. Остальные шестеро будут время от времени выглядывать. Они немного странноватые, но дружелюбные. — И как вашим гостям подобный интерьер? — они дошли до конца коридора, который выходил в главных холл, выполненный в тех же тёмных тонах, но с присутствием какого-никакого ремонта (кроме стен, они всё также отвратительны). Особенно выделялась огромная, кажется хрустальная люстра, которая еле слышно позвякивала своими висюльками. — Я слышу в вашем голосе насмешку, Эндрю. — абсолютно безукоризненно и очень медленно, смакуя имя собеседника, словно самую приятную сладость, сказал Натаниэль. — В прочем моих гостей это не волнует. Ведь в спальных комнатах и столовой дела обстоят куда лучше. — он беззаботно пожал плечами и добавил насмешливо: — Кроме еды и комфортной постели людей, особенно таких, как они в целом мало что интересует. Скука. Эндрю приподнял бровь, удивлённый подобному пренебрежительному отношению и даже какой-то ненависти хозяина дома к собственным гостям. Тут же непрошеная мысль пришла ему в голову: насколько быстро Натаниэль начнёт испытывать и с ним скуку? На этот вопрос можно было ответить только познакомившись с гостями поместья. — И долго они тут живут? — Достаточно, чтобы привязаться ко мне. Но недостаточно для того, чтобы я их прогнал прочь. Я, к сожалению, тоже имею склонность привязываться. — он бросил мимолётный взгляд на Эндрю. — Они вообще знают о моём присутствии? Мне бы не хотелось столкнуться с агрессией. И не хотелось бы, что бы они тоже столкнулись с ней. — А точнее с вами. — хмыкнул мужчина. — Не волнуйтесь. — небольшая улыбка не слезла с его губ даже тогда, когда он посмотрел на люстру, которая в этот момент опасно качнулась влево. — Они были осведомлены сразу же, как только вы приняли моё предложение посетить поместье и обсудить фронт работы. — Натаниэль подошёл к огромной двери, на которой были вытеснены тонкие полоски золота, и резко открыл её. Им открылся вид на комнату среднего размера (по меркам этого поместья. По меркам любого другого жилища эта комната была бы просто огромной), посреди которой стоял длинный стол из красного дерева, рассчитанный на человек тридцать, если не больше. Горящий камин отбрасывал красивые, переливающиеся в танце, волны теней на стол, добавляя этому холодному месту (во всём доме было очень холодно, Эндрю даже пришлось застегнуть свою кожанку) немного уюта и много тепла. — Это столовая. — сказал Натаниэль, бросив в камин полено. — Завтрак в девять... Обед в два... Полдник в четыре... Ужин в шесть... — все части его монолога звучали отдельно друг от друга, Натаниэль делал небольшие паузы, словно раздумывая. — У вас прям как в лагере. — хмыкнул Эндрю. — Что на полдник? Пряник и несладкий чай? Натаниэль как-то странно посмотрел на него: — Если вы хотите, то да. Вообще полдник формальное название. Это скорее время для лишнего перекуса. Не хочу, чтобы мои гости голодали. Эндрю кивнул: — Тут у вас все соблюдают подобный график? — на самом деле ему мало хотелось есть в присутствии незнакомцев, от которых совершенно не знаешь чего ожидать. Натаниэль отрицательно покачал головой, наблюдая за горящим в камине огнём, который отбрасывал свет на его глаза, делая их зловещими, хотя сам мужчина при этом оставался дружелюбным и настроенным на разговор. — Но думаю самые любопытные в первый день составят вам компанию за трапезой. — добавил мужчина, меланхолично наблюдая за огнём. — Так что сегодняшний ужин может быть весьма оживлённым. Но не переживайте, если они начнут вас напрягать, то просто очертите границы дозволенного. Они поймут. — Натаниэль махнул собеседнику рукой в немой просьбе следовать за ним. Они вышли через небольшую дверь к огромной крутой лестнице, по которой поднимались ещё минуты четыре. Даже Натаниэль крепко держался за перила, что уж тут говорить об Эндрю, который вцепился в них обеими руками. — Со временем привыкаешь. — смущённо пожал плечами Натаниэль, встречая на себе недовольный взгляд Эндрю. — Что касается моих гостей, то расписание, сказанное мною, больше для вас. Они любят, когда им привозят еду в их комнаты. Ленивые создания. Но любопытные. — Натаниэль указал на чьё-то бледное лицо, мелькнувшее во тьме коридора. — Мистер Моро сегодня настроен положительно. Так что сегодня точно почтит нас своим присутствием. — он уверено направился вперёд по коридору, тогда как Эндрю пытался отойти от шока, испытанного при виде столь... Странного лица. Словно фарфорового. Тёмные кудри ещё сильнее подчёркивали неестественную бледность этого мистера Моро. — Что вы знаете о Франции? — Натаниэль чуть обернулся. — Если вы знакомы с французской культурой, то уверяю вас, мистер Моро станет вам отличным собеседником. — Почему же мистер Моро не выйдет сейчас? — нервно спросил Эндрю. Натаниэль лишь пожал плечами и открыл одну из множества резных дверей, которые тянулись по всему коридору. — Это ваша комната. — сказал он, указывая на огромную спальную комнату с явно недешёвый ремонтом. Эндрю огляделся, пытаясь приметить какие-нибудь интересные детали, но просто гигантская кровать так и притягивала к себе его взгляд, полный скрытой усталости. Натаниэль протянул ему железный ключ странной витиеватой формы: — Ключ от комнаты есть только у вас. Если вам понадобится уборка, обратитесь ко мне, я сообщу прислуге. Эндрю махнул рукой: — Я умею пользоваться ёршиком для унитаза, Натаниэль, спасибо. На секунду ему показалось, что Натаниэль облегчённо выдохнул. — Электричество здесь есть, но работает с перебоями. Электрики ничего не смогли сделать, кроме как расковырять остатки проводки и сказать, что из-за отдалённости моего дома и его возраста провести новую не представляется возможным. — Как же вы тогда коммуницируете с внешним миром? — спросил Эндрю. — Всё-таки вы довольно известная личность. — это было правдой. Натаниэль Веснински и вправду был очень известным человеком, но крайне редко посещающим какие-либо мероприятия. — Я же сказал, что электричество работает с перебоями, а не сломано совсем. Но обычно я предпочитаю посещать офис лично. Так что иногда меня может не оказаться в доме. — Натаниэль расстегнул свой синий пиджак и достал из внутреннего кармана несколько бумаг, скреплённых степлером. — Я вам обо всём рассказал. — он протянул Эндрю бумаги. — Это контракт. Подпишите его, если вас всё устраивает, или уходите после ужина. Эндрю был чутка обескуражен от резко смены темы, но быстро взял себя в руки и спросил: — Что насчёт дизайна? Вы всё ещё считаете, что я должен сделать всё на своё усмотрение? И я бы хотел взглянуть на мемориал. — в его голосе прозвучали нотки подобные ржавеющей стали: вроде и уверенные, твёрдые, а вроде и трусливо скрипучие. Всё-таки увидеть мемориал своими глазами было равно тому, что Эндрю в очередной раз признает смерть своих братьев. А больше всего на свете ему хотелось, чтобы они были живы хоть где-то, кроме его больных мечт под сильными препаратами, которые он покупал по липовым справкам в не самый хороший период своей жизни. — Дизайн на ваше усмотрение, Эндрю. — уголок губ мужчины чуть дёрнулся. — Я доверяю вам. — эти слова прозвучали настолько мягко и глупо, что Эндрю невольно фыркнул. Как можно доверять незнакомцу? — Также всё прописано в контракте. Прочитайте. Я только могу вносить маленькие правки в вашу работу. В остальном мои руки связаны. — Натаниэль чуть закусил нижнюю губу и сделал глубокий вздох, явно собираясь говорить о самой неприятной для него теме: — Мемориал на заднем дворе. Там потрясающей красоты сад, переходящий в поле. Мне показалось это место идеальным. Я вас провожу туда после ужина. — Вы говорили что-то про один месяц? — спросил Эндрю, начиная читать контракт. — Повторите ещё раз, какие комнаты вы собираетесь вверить мне? — Главный зал, гостиная и тот коридор, в котором вам стало плохо. — ответил Натаниэль. — Остальные комнаты либо находятся в приемлемом состоянии, либо не нуждаются в «обновлении» из-за своей отдалённости от обжитой части дома. — Я могу заходить в любую часть замка кроме левого крыла, верно? — переспросил Эндрю, читая отдельный пункт контракта, выделенный жирным шрифтом. Натаниэль, уже направляясь к выходу из комнаты, важно кивнул и спросил напоследок: — Ужин через сорок минут. Этого времени вам достаточно для принятия решения? — Эндрю показалось, что в голосе мужчины звучало откровенное, даже какое-то злое нетерпение. Хотя мягкая улыбка и милые ямочки говорили об исключительном дружелюбии. — Более чем. — кивнул Эндрю и уже в следующую секунду услышал щелчок захлопнувшейся двери. Отлично, теперь он мог полностью погрузиться в болото воспоминаний, страха и отчаяния, не опасаясь, что его кто-то увидит. Мужчина кинул две дорожные сумки на пол, а сам сел на огромную кровать, закутался в ватное одеяло и принялся опустевшим, потерянным взглядом смотреть в окно на красный, почти кровавый закат. Это был его способ разгрузить мысли: думать о плохом, а смотреть на хорошее. Всегда помогало. Но, видимо, не в этот раз. Мысли, тёмные и жестокие, не хотели уходить прочь даже после того, как Эндрю тщательно обглодал каждую из них, утоляя собственную тягу к саморазрушению. Становилось трудно дышать. Он вылез из огромного кокона-одеяла, и достал свой телефон, чтобы написать сообщение своему бывшему тренеру по лакроссу — Ваймаку. Этот старик заботился о нём так, словно был настоящим отцом. И каждый раз у Эндрю от этого болело сердце. Никто и никогда не был к нему также добр, как Ваймак, его жена Эбби и их сын Кевин, с которым они перестали общаться после отчисления Эндрю университета. Кевин просто не понимал подобной тяги к саморазрушению и считал, что Эндрю сам себе портит жизнь, и что любое горе можно пережить (он часто приводил себя в пример, рассказывая о том, как потерял свою мать в автокатастрофе). Эндрю лишь кивал в ответ. Кевин не виноват в том, что не понимает его состояния. В конце концов, все переживают горе по-разному. 17:56 24.10.19 Я в особняке. Всё неплохо. Веснински не такой уж и придурок, хотя я ещё не уверен. Сейчас пойду на ужин, познакомлюсь с другими обитателями этого сумасшедшего дома.

Отправка...

Эндрю отбросил телефон в сторону, прекрасно понимая, что из-за здешней связи сообщение будет отправляться минут двадцать, если не больше. Где-то внизу раздались недовольные крики. Тихо выругавшись, Эндрю резко встал с кровати и направился к выходу из комнаты. Время ужина подходило. Всю дорогу он ощущал странное дуновение ветра в свою спину, хотя ветра в доме никак быть не могло. Окна здесь если и открывались, то крайне редко, судя по слою пыли на редких оконных рамах. — Натаниэль пользуется свечами. — послышался тихий, с французским акцентом голос откуда-то слева. — Солнечный свет сюда почти не попадает, а электричество работает с перебоями. Так что да. Свечи. Эндрю резко шарахнулся вправо от будто выплывающей из тьмы бледнолицей фигуры мистера Моро, на меланхоличном лице которого не отражалось ни единой эмоции. — Мистер Моро? — переспросил Эндрю. — Жан. — ответил француз. — Ваше имя мне известно, можете не представляться. Уже подписали контракт? Эндрю отрицательно покачал головой: — Тут место для моей росписи и для росписи Веснински. Так что я жду. — Так вы всё таки решили подписать контракт. — как-то слишком... знающе хмыкнул Жан. И только сейчас Эндрю обратил внимание на то, что француз одет в тёмно-серое пальто, которое ему и вправду очень шло, но было слишком тёплым даже для этого холодного замка. — А что? — переспросил Эндрю, крепко хватаясь за перила при спуске по крутой лестнице. — Не нужно? — Да нет. — беспечно пожал плечами Жан, руки которого, вместо того, чтобы быть приклеенными к перилам, были спрятаны в глубоких карманах серого пальто. И сам мужчина при этом спокойно спускался по лестнице в довольно бодром темпе, который резко оборвался, когда Моро за что-то зацепился взглядом и произнёс тихо: — Натаниэль — хороший человек, поверьте. Он нисколько не похож на своего отца, чтобы кто ни говорил. Эндрю приподнял брови и, спустившись, тоже спрятал руки в карманы куртки: — Чем младший Веснински мог спровоцировать подобные суждения? Моро как-то нервно огляделся по сторонам и ответил коротко: — Своим рождением. — его спрятанные в карманы руки крепко сжались в кулаки. Хотя возможно это была лишь игра света, исходящая от камина в столовой, к которой они всё приближались. — Слышите ругань? — скривил губы Жан. — Сегодня с нами будут ужинать Элисон и Сет. Сет как-то со злости опрокинул на Элисон тару с томатным соусом. А она в ответ кинула в него кочергой. Чокнутая парочка. Остерегайтесь их. Эндрю весело хмыкнул, не поверив в эту историю, но затем, когда со стороны столовой послышались ещё более разъярённые крики и какой-то грохот, он уже поубавил скепсис в себе и спросил: — И что об этом всём думает хозяин дома? — наверняка же Натаниэль не в восторге от подобного... настроения своих гостей. Теперь уже Жан весело фыркнул и сказал: — Старшеклассники — его любимчики. Он им всё прощает. В отличие от младших. С ними у Ната постоянные конфликты. Младшие всё ещё недовольны, хотя пора бы уже отбросить все свои капризы. — Старшеклассники? Младшие? — чуть громче, чем ему самому хотелось, воскликнул Эндрю. — Это школьные знакомые Натаниэля. — пояснил Жан. — У них там какая-то своя история, которую, впрочем, вам сейчас расскажут сами её участники, ведь мы уже пришли. — Жан чуть приоткрыл дверь и прошёл в столовую, где его весело встретили пять незнакомых голосов. Эндрю заходить не спешил. — Боитесь? — послышался негромкий голос позади него. — Нет. — резко ответил Эндрю Натаниэлю. — Тогда почему не заходите? — голос мужчины буквально лучился неприкрытым весельем. — Я думал, что мы сначала с вами подпишем контракт. — Я не люблю заключать сделки на голодный желудок. Давайте сначала поужинаем. — несмотря на всю мягкость и доброту, тон голоса Натаниэля не был настроен и дальнейшие споры, так что Эндрю лишь кивнул и прошёл за хозяином дома. Что ж, пришло время познакомиться с гостями этого поместья.