Проклятый

      Предназначенные судьбой… или как сейчас модно называть – соулмейты. Это, конечно же, ужасно романтично и красиво, не правда ли?       Единственный раз, когда Онегин встречал человека с предназначенным, это было немногим позже отъезда Евгения в Европу. Сейчас он уже не вспомнит ни лица, ни голоса, ни хоть одной темы, на которую они беседовали, кроме соулмейтов. Фразу, которую тогда сказал собеседник, он не забудет никогда: «Иметь предназначенного – проклятие».       Онегин тогда рассмеялся, потому что пусть, он не верил в подобного рода вещи, но считал, что если они действительно есть, то это прекрасно. Идеальный друг и партнер. Пожалуй, этого он когда-то нахватался у своего друга – Ленского. Владимир, как натура романтичная, любил рассуждать на эту тему и мечтать о том, чтобы встретить ту самую. Только Евгений сам приостановил попытки сделать это, убив его на дуэли.       После отказа Татьяны Онегин много путешествует с пустым сознанием. В Красногорье он решил не возвращаться, приходит ровно один раз возложить цветы на могилу бывшего друга и уезжает. В путешествии он, считай случайно, учит новый язык, нужды в нем нет, но этот процесс хоть как-то разнообразил жизнь Евгения. В Европе к нему возвращается трезвость рассудка, любовь к Татьяне погасла, поэтому спустя какое-то время он все же соизволил вернуться обратно на Родину.       Евгений в своих странствиях потерял счет времени, поэтому Россия кажется настолько другой. Это словно другая страна, кажется, на троне сменился император, но он не уверен. Проходя по знакомым улочкам он натыкается на тревожные воспоминания прошлого, они неприятно зовут, а веет от них могильным холодом. Он вновь начинает бродить по балам и мероприятиям, и также быстро теряет к ним хоть какой-то интерес. Иногда встречает знакомых лиц, все они такие же безликие, как и были множество времени назад, разговаривать с ними все также невозможно скучно. Онегин иногда даже засыпал в подобных беседах.       Мир переворачивается, когда на очередном балу он встречает Татьяну, вновь не узнав ее. Девушка замечает его первой, и, удивившись, заводит разговор:       - Онегин, вернулись вы из дальних странствий? – Евгений сначала не верит, что слышит тот же мелодичный голос, что и тогда, в далеком Красногорье.       - Да, вернулся, и должен я признать, не изменилось ничего.       - Года проходят, а мир все тот же, Онегин, как и вы, надобно сказать.       Что-то в голове Евгения щелкает. Он не узнал Татьяну не потому, что она потеряла свою природную красоту, или страшно располнела… нет, она до банального… постарела. На некогда юных девичьих щеках видны морщины. Самое обычное время пошатнуло идеальный лик девушки. Онегин выглядит неотесанным юнцом рядом с ней, только вот сам Онегин действительно никак не изменился. Если не считать чуть более уставший взгляд и смену привычной моды. Сказать откровенно, Евгений ничего тогда не понимал, да и сможет осознать все только через время.       Словно оттаяв, девушка ведет чуть более полный диалог, который раньше сам собой не складывался, теперь летит, как птица. Они вспоминают и молодые годы, Татьяна даже показывает ему своих детей, двух молодых людей, выглядящих немногим моложе Евгения и от этого не то боязно, не то просто странно, но в сердце селится непонятное доселе чувство, кажется, зовут подобное ностальгией. Именно это чувство и наполняет все их последующие беседы, и в итоге расходятся они добрыми друзьями, решившими поддерживать связь перепиской.       В этом непонятном состоянии и проходят несколько последующих лет, Евгения даже звали на две женитьбы, не приехал он ни на одну из них, потому что ничего его не держит в бессмысленном и глупом обществе, он отдается путешествиям, ходит по новым и старым местам и силиться найти в них отражение себя. Живет он все так же, то есть существует, волочит свое состояние бесконечной скуки по миру, долго нигде не задерживается, читает все подряд, уже не разбирая, чьи это труды: Адама Смита или же Гёте, он просто читает. Что-то даже откладывается в голове, поэтому каким-то образом он учится немного понимать немецкий, этот странный ритм жизни рушится лишь одним – временем.       Гибель Татьяны, в письме с приглашением на похороны писалось, что девушка будет погребена в Красногорье, скончавшись в марте этого года, в возрасте многих лет. Онегин даже удивился, что ее похоронят около родных ей мест, читать цифру возраста было страшно, потому что кажется, только недавно он объяснялся с ней в саду, а теперь, по прошествии полувека она умерла. Временные рамки происходящего не укладываются в голове. Смотря в зеркало он видит себя, все того же юношу двадцати шести лет от роду.       На торжество он специально опаздывает, чтобы к тому времени остались лишь минимальный круг лиц. Никто не узнает его, поэтому спокойно провести молчаливый диалог с трупом получается, смотреть на ее лицо страшно, потому что ну не может такого быть, ведь так? Людям свойственно стареть и умирать, кажется, это свойственно всем, кроме, разве что, Онегина.       Теперь в Красногорье он приезжает каждый год. Постоянно смотря на могилы, в голове образовывается пустота, он не может даже думать, когда стоит над ними. Зашел Евгений в свое поместье только один раз, удостоверился, что все, в общем-то, и не изменилось, а потом забрал из имения Ленского его стихи, все равно они уже никому не нужны. Прочитывает он все, и иногда сознание подкидывает воспоминания о том, как еще живой друг читал их Онегину, эксцентрично размахивая руками.       Время становится очень растяжимым веществом, Евгений перестает улавливать все те изменения, которые происходят вокруг, а главное - с какой скоростью. Дни тянутся мучительно долго, а годы пролетают, как пули. Тотальная скука одолела Онегина в который раз, поэтому, что он только не делает, чтобы победить ее. Занимается всем подряд, от изучения языков, до службы. Умудрился побывать как на стороне царя, так и против него, предотвратить восстание и самому участвовать в нем. Евгений мог бы легко сбежать из страны, но ему банально интересно, чем же это противостояние закончится.       Евгений курит. Много и часто, состояние легких его в какой-то момент перестало волновать. Желание умереть было основной идеей последних лет «жизни» Онегина. Евгений не боялся ничего сильно, но за этот период в нем пробуждается один страх – забыть. Теперь рисовать в голове лицо той же Татьяны или Ленского сложно, на это уходят не секунду, а иногда более нескольких минут. Забыть то, что когда-то хотя бы походило на жизнь – страшно.       В особняке Владимира, который все еще стоит одиноко, нет и намека на его портреты, дом Лариных сгорел, если Евгений правильно помнит, а в состоянии своей памяти он постоянно сомневается. А детей или внуков, а может и правнуков Татьяны Онегин не находит, как бы не искал.       В каком-то странном мановении он учиться рисовать. Страх того, что когда-нибудь он не сможет вспомнить, буквально душит Евгения. Руки судорожно выводят каждую линию, боясь не успеть, вновь проиграть времени. Каждый из трех портретов подписан каллиграфическим почерком с датой. На каждом изображен разный человек: Владимир, Татьяна и сам Евгений. Тот Онегин, которого когда-то судьба свела с остальными двумя. Он не знает, зачем постоянно извиняется перед двумя безжизненными картинами, словно мантру он постоянно повторяет один и тот же мотив и словно надеется, что его простят два давно мертвых человека. Иногда по телу пробирается холодок, когда ощущение того, что портреты смотрят прямо в душу, становится реальным. В какой-то момент, окончательно сойдя с ума, Евгений убирает их далеко в кладовку и не достает долгие годы.       Все стихи Ленского он бережно хранит в верхнем ящике стола. Бывает совсем плохо, в такие моменты Онегин перечитывает каждый стих и, кажется, становится легче. Минимум половину он уже помнит наизусть, но, несмотря на это он их именно читает, возможно, перестанет, когда запомнит все, а бумага начнет рассыпаться от прикосновений, повторив судьбу автора текстов. Иногда Евгений замечает, что листы давно потеряли свою белизну, перекрасившись в желтовато-коричневое нечто. К запаху старых книг Онегин давно привык, поэтому почти не замечает его, но когда улавливает его, то осознание отдаления того времени накатывает вновь.        Откровенно говоря, Евгений не знает, смирился ли он со своей жестокой судьбой, потому что порой кажется, что да, смирился. А в следующее мгновение желание застрелиться накатывает вновь, и тогда Онегин начинает думать, что он еще может попытаться сломать порочную цепь «жизни».       Революция проходит абсолютно мимо Евгения, узнает он о ней спустя несколько дней. В общем-то, ничего в его «жизни» и не изменилось со сменой власти, поэтому он просто наблюдает за тем, как люди пытаются построить новый мир. Часть его имений отобрало государство, на что Онегин не ведет бровью, потому что банально все равно, что там, с этими поместьями. Наблюдать за политическими игрищами становится хоть сколько-то интересно, поэтому, наверное, он и не пытается уехать.       «Муравьи», - первая ассоциация Евгения с происходящем. Он смотрит убитым взглядом на то, что происходит, люди отчаянно борются за свои жизни, чем не может похвастаться сам Онегин. Когда-то он охладел к жизни, теперь она ему надоела, иногда Евгений ненавидит ее, потому что тянется она странно, бесконечно долго.       После объявления войны Онегин буквально бежит записываться в добровольцы, но если остальные делают это, чтобы защитить семью и близких, Евгений делает это ради одного эгоистичного желания – наконец покончить со всем этим, подставиться под пули легко, это и движет Онегина вписывать свое имя в списки и мило врать, что ему недавно исполнилось двадцать шесть, а документы сгорели. Сгорел здесь, правда, только он сам, но это не так уж и важно.       Каким-то немыслимым образом он дошел до последней зимы войны почти без ран. Нет, конечно, они были, Евгений несколько раз ломал себе ноги и руки, количество полученных ссадин считать бесполезно – слишком много. Но в голову или сердце, в крайнем случае – живот никто так и не попал. Онегин даже умудрился дослужить до капитан-лейтенанта, который продолжал ходить в самое пекло военных действий. Все его подчиненные его за это уважали, хотя сам Евгений лишь смеялся, не нужно рушить юнцам картину мира.       Онегин никогда не улыбался смерти, он лишь смотрел уставшим взглядом на нее, и просил забрать. Когда шальная пуля проходит насквозь, Евгений начинает смеяться, правда из горла выходит только булькающий непонятный звук. По телу разливалась нега, о который так долго мечтал он. Голова пуста, теперь во всех смыслах, но эта пустота приятна, как никогда. Закрывает глаза Евгений с блаженной улыбкой на лице.

***

      Однако все его мечты рушатся, как только он просыпается. При взгляде на потолок, залитый оранжевым светом, хотелось не просто кричать, а орать, разбивая стекла. На какие-то там слезы сил не уже давно, поэтому он просто смотрит, смотрит и понимает, что он реально жив, факт этого был ненавистен в ту секунду. Голова не соображает, мыслей буквально нет, от слова совсем. Просто жалкие попытки понять, почему именно он сейчас лежит и дышит, хотя по логике любого должен давно лежать в могиле.       В палату кто-то входит, вероятно, медсестра. Онегин не обращает на нее внимание, зато она обращает, подходит к нему и охает, кажется даже зовет. Евгений неохотно поворачивает в ее сторону голову и пытается подняться. Медсестра даже пыталась препятствовать этому, но он относительно спокойно садится на кровать и выжидающе смотрит, хотя в голове только один вопрос.       - Не вставайте! – эмоционально произносит она, смотря на него. – С вашими-то ранами тем более, вам нужен покой.       - Не нужен, - отрезает он. – Как я выжил?       - Это самое настоящее чудо! Когда вас привезли с теми ранами, что у вас были, мы думали, что на похороны. А вы… дышали.       - Определенно чудо.       Дальше он особо не слушает. Теперь, хотя бы, понятно, кто принес его сюда, да и вообще нашел. Часть его подчиненных захотела похоронить своего главнокомандующего с почестями, красивую могилу сделать, только незадача – он был живым. Дышал, хоть и очень тяжело, но дышал. Тогда его и отнесли к ближайшему госпиталю, там и оставили. Абсолютно все знали, что с подобными ранами не живут, с выбитыми навылет мозгами точно, но вот он, Онегин, живой и даже почти невредимый.       Только когда медсестра уходит, он принимается осматривать помещение, где находились другие солдаты, с ранами различной тяжести. Место выстрела перевязано так, что даже не чувствуется дыра, которую оставила пуля. Зато она влажная. Может, от крови, а может и от мазей, которые ему намазали под повязку. Евгения это мало волнует.       Зато его волнует другое, а именно парень, лежащий на соседней кровати. Признаться честно, сначала Онегин не поверил, но потом, когда дремлющий парень перевернулся к нему, Евгения пробило током. Это точно он, ошибки быть не может. Когда-то застреленный собственными руками друг сейчас мирно лежал на койке в военном госпитале и спал. Онегин прекрасно понимал – это действительно его черты лица, точь в точь, если вспоминать нарисованный портрет, кажется они даже похожи, но это надо сравнивать в живую. Волосы только короткие, очевидно, длинные локоны пришлось остричь. Сознание отказывается переваривать происходящее, потому что теперь Евгений действительно не знает, что происходит, при чем, теперь не только с ним.       Он обещает себе дождаться пробуждения парня, и подтвердить, а лучше опровергнуть очень странную теорию. В мучительно долгом ожидании он проводит несколько часов. Уснуть все равно не вышло, оставалось смотреть в потолок, либо сверлить взглядом парня. Встать было определенно трудно, но это помогает размять затекшие конечности. Ему повезло: около его кровати есть окно. В него он и смотрит, предаваясь воспоминаниям и сопоставляя два портрета. Рядом слышится шорох простынь и характерный скрип. Встал.       Евгений поворачивает голову в направлении шума. Парень потягивается, и смотрит на Онегина пораженно.       - Здравствуйте, - это его голос. Его Онегин вспомнит из тысячи, пронесет с собой сквозь бурю и вихри. – Вы как очнулись? Вас когда привезли…       - Я выглядел неважно, знаю.       - Мягко говоря. Я был так удивлен, когда Вы оказались живым, с такими ранами не живут, - Парень встает с кровати и подходит. Еще юношеские, почти мальчишеские черты выглядят странно на фоне войны, которая творится вокруг. Такому как он не место на фронте.       - Сам знаю, только я как-то выжил, - Евгений глубоко вздыхает и смотрит на него. Слишком похож, как две капли воды. – Как вас зовут хоть?       - Владимир Ленский, а вас? – все, это точка невозврата. Весь пазл сложился, это действительно тот Владимир, застреленный когда-то Евгением на дуэли. Смотреть на него странно, нет в его глазах того юношеского максимализма, нет той жизни, к которой тянулся Онегин, война вымыла все.       Евгений молчит и не может произнести и слова, шокированный стоит и смотрит. Ленский даже начинает беспокоиться, смотрит волнительно, и подходит чуть ближе, хотя между ними и так не особо много расстояния.       - Что такое? Врача позвать? – Онегин отмирает и отрицательно качает головой.       - Не нужно. Извините, что напугал, - он не знает, почему уже привязался к этому Ленскому, судя по всему, он отличается от прошлого, но это его когда-то мертвый друг – Владимир. – Евгений Онегин, будем знакомы.       Они пожимают руки, а Евгения наполняет щемящее чувство ностальгии и легкой печали. Рука Ленского теплая, живая, в отличие от холодных ладоней Онегина. Кажется, в Ленском еще есть тот жар к познанию нового, рвение к жизни. Возможно, и сам Евгений начинает жить снова, а мир выстраивается обратно.       Разговаривают они еще пару часов точно. Онегин не пытается их считать, просто спокойно ведет беседу с этим Ленским, слушает новую историю жизни юноши. Евгений о своем, частично даже общем прошлом молчит, сочиняет какой-то плаксивый рассказ о том, что он сам представитель обанкротившегося дворянства.       Так вот, Ленский… учился в Германии, хотя правильнее сказать, пытался, потому что после окончания первого курса он вернулся на Родину, и началась война, на которой родители погибли. Ленский не сразу решился идти на нее, но в итоге ушел на фронт. Потом осколки гранаты, и вот он здесь. Сидит рядом с Онегиным и рассказывает свою историю.       Евгению кажется, что юноша тянется к нему как к солнцу, хотя оно из Онегина отвратительное. Они аккуратно выходят из их больничного крыла и направляются ближе к выходу на свежий воздух.       - Вы выглядите как поэт, Владимир.       - Как вы угадали, Евгений! – Онегин лишь усмехнулся, он-то не сомневался.       - Прочтете?       - Конечно!       Слушать его стихи приятно, в каждом из них Евгений слышит отголоски других стихов, тех, уже далеких, которые когда-то показывал ему тот Ленский и просил критику. Некоторые стихотворения почти идентичны с теми, что Онегин выучил, только в новых стихах он не восхваляет Ольгу, а только Мать-природу и Родину. Любовь тоже мелькает, но она куда более размыта в образе, как и дружба. Сейчас Владимир стоит почти так же, как и тогда, жестикулирует и читает стихи, с улыбкой, настолько яркой, что даже Онегин приподнимает уголки губ. Евгений не признавал, но он скучает. Очень. По тому далекому времени, когда он только приехал в деревню и познакомился с Ленским, но сейчас, кажется, бесконечная скука начинает рассеиваться.       Существование определенно становится живее. Как минимум Евгений теперь добровольно разговаривает хоть с кем-то, смотрит и даже иногда смеется, когда слышит эхо романтичного юноши, которого встретил давным-давно. Они вновь начинают дискутировать на разные темы, часто спорить. Почему-то, когда Ленский лежит на кровати, в голове Онегина невольно всплывает воспоминание о так же лежащем Владимире на покрытой снегом земле, только уже мертвом. Даже поза похожая.       В какой-то момент сознание все же сливает двоих Ленский в одного, и Евгений начинает воспринимать их как единое целое, один и тот же человек, просто, решивший побыть мертвым какой-то период времени. Образы прошлого Ленского и этого размываются. В сравнении они, по сути, одинаковы, просто чуть изменившиеся под гнетом своего времени. Осознание этого делает его отношения с Владимиром легче, непреодолимая стена, длинною в около сотни лет наконец дает трещины.       Онегин восстановился за максимум неделю, но продолжает играть больного, хотя бы потому, что за такой срок кости не должны срастаться, а кожа заживать. Есть еще одна причины, имя ей – Владимир. Ему кажется, что Ленский вновь привязался к тому, к кому привязываться не стоит. У него нет сил спрашивать напрямую, поэтому он просто ждет.       Евгения и Владимира отправляют на фронт обратно спустя примерно месяц, они расходятся, обещая после окончания войны вновь встретится.       Все остальные месяцы войны проходят как в тумане, вернее, в привычном режиме жизни Онегина – существовании. Когда огласили победу красной армии, Евгений даже не улыбнулся. Он смутно помнит вообще весь тот период. Точно может вспомнить о награждении за заслуги перед отечеством. В честь чего он был удостоен подобного, он не знает. В руках Онегин сжимает свою награду так, что она впивается в кожу, только Евгению все равно на боль.       Ленский находится абсолютно случайно. Они пересекаются в разрушенном Ленинграде, даже сначала не признав друг друга. Владимир выглядит счастливым, Евгений, по крайней мере, довольным. Город разрушен, хотя уже ведутся ремонтные работы.       Общение разгорается с новой силой, они видятся почти каждый день, разговаривают постоянно. Онегин даже помогал Ленскому разбирать завалы разрушенной квартиры, которая осталась после смерти родителей Владимира. Какие-то фотографии из прошлого до сих пор сохранились, Евгений не смотрит на них, как бы сквозь, воспринимать их не получается, в них он не видит Ленского, даже стараясь. Развалины оказываются моложе Евгения. От этого осознания больно, принять такое не получается.       Владимир с трепетом рассказывает историю каждой фотографии, Онегин, конечно, слушает, но хочет выкинуть их всех в реку. Из Ленского хлещет жизнь фонтаном. Евгений улыбается на каждый неосторожный жест Владимира, замечает еле заметное смущение в глазах юноши. Он не знает ничего о происходящем, кроме, пожалуй, одного – Онегин привязался к Ленскому. Основательно. Эта привязанность ушла глубоко вовнутрь Евгения, стала маленькой, но необходимой частью.       - Евгений.       - Да, что случилось?       - Спасибо вам за все, - на этих словах Евгений даже чертыхнулся, удивившись. – Вы так мне помогли, тогда, в госпитале, встретив вас, я сразу понял, что вы другой. Оказалось, что я прав. Позволите глупую просьбу?       - Конечно, - невольная улыбка сама возникает на лице.       - Можно вас обнять? – юноша выглядит ужасно смущенным, краснеет и вжимается головой в плечи.       Онегин ничего не отвечает, хватает юнца за спину и притягивает к себе. Ленский нерешительно протягивает руки, обвивая чужую спину. Вроде как, даже улыбается, но Евгений не уверен. Тепло Владимира остужается холодом Онегина. Никто не хочет разрушать эту идиллию, поэтому оба просто стоят, не смея шелохнуться.       - Спасибо вам, Евгений, - первым отстраняется Ленский.       - Хватит обращаться ко мне на «вы», чувствую себя старым.       Они оба смеются, только у Онегина это смех через боль, потому что осознание прошедших лет неприятно наседает в сознании, а Евгений не особо сопротивляется.       - Хорошо, я понял тебя, - на лице самая лучезарная улыбка из возможных, а на щеках румянец.       Дружба перетекает во что-то очень странное и непонятное, словно рукой провели по мокрому песку. Онегин не отдает себе отчета о том, что же он делает, его существование наконец-то полноценно превращается в нечто красивое и лаконичное – жизнь. Эмоции теперь появляются чаще, а смех сопровождает их везде, куда бы они не пошли. За это время он понял одно. Ленский – это все же помешательство.       Онегин вывозит его в свое поместье в Красногорье, показывает все. Только молчит. Много и о многом. О том, что рядом, если пройти чуть за окраину есть могила самого Владимира, что с Татьяной он был знаком лично. Что в этом поместье хранится память о столь далеком прошлом. Иногда хочется сказать, это желание душит с особым садизмом. Аккуратно стягивает тиски вокруг шеи, пока воздух не закончится совсем.       Ленский на природе пишет куда больше обычного. Каждый их вечер сопровождается новыми стихами поэта. Это место словно питает вдохновение, дарит каждую новую строку. Евгений часто смеется с юношеского запала при нем, но он рад этому.       Эта поездка полностью погружает Онегина в ту далекую эпоху, когда мир был чуть чище.       Сердце странно бьется каждый раз, когда Евгений видит улыбку Ленского, хочется хватать ее. Еще и еще, пока не надоест. Онегин тщетно старается не думать об этом, но все это накатило с такой силой, что он просто отдается течению жизни, принимая ее объятия, не пытаясь спорить.       Ленский в деревне буквально оживает, хотя казалось бы, куда больше. Юноша постоянно находится на улице, редко заглядывает в поместье, бегает, знакомится со всеми соседями, которые не ожидали, что в этом месте появятся новые лица. Владимир заставляет Евгения ходить гулять, почему-то Онегин не сопротивляется, а лишь тихо смеется и следует за юношей.       Евгений никогда не вел специально Ленского к его бывшему поместью, но во время одной из прогулок он сам находит его, давно заросшее и обветшалое. Конечно же, юноше интересно, что стало с этим местом, Евгений опускает детали, но рассказывает «легенду» о том, что он когда-то принадлежал одному дворянину, застреленному собственным другом. Владимир, как натура все еще романтичная удивляется этому и не понимает, как можно убить своего друга.       Евгений на поместье смотрит пустым взглядом, в нем нет ничего, даже отблеска света. Все это время он обходил поместье стороной, не обращал внимание на то, как же испортился у нее внешний вид.       - Давай зайдем туда, - голос Ленского вырывает Онегина из мыслей, возвращая его в реальность.       - Ты уверен? Вдруг там что-то есть, - отчаянная попытка отговорить друга лезть в прошлое, которое ему знать не надо.       - Ой, ты всегда такой! – раздается смех, а юноша уже бежит по направлению к забору.       Онегину ничего не остается, кроме как последовать за ним. Перелезать оказалось трудновато, потому что калитку открыть не получилось, она, словно вросла в землю.       Когда они приземляются на землю с характерным звуком, заразительный смех исходит от них двоих.       - Чтобы я еще раз согласился пойти с тобой, Володь, - сам встает и протягивает руку юноше, - Вставай, давай.       Ленский смеется пуще прежнего, смотрит на руку и, схватившись, встает. Смотрит на здание, до которого осталось пару метров. Он срывается и бежит, прося Евгения следовать за ним.       Дом выглядит не просто пустым, а мертвым. На всех поверхностях огромный слой пыли, дышать здесь тяжело, но не только из-за нее, но и из-за атмосферы, гнетущей, медленно режущей. Правда, ее замечает только Евгений, которому это здание принесло слишком много противоречивых эмоций. Пыль пытается спрятать прошлое, которое прошлось по нему, как табун лошадей. Под слоем Онегин угадывает знакомые предметы, канделябр, который Ленский всегда носил с собой, когда шел писать. Или два знакомых кресла, на которых они сидели, критикуя разного рода литературу. Во всем этом Евгений теряется.       - Жень! – со второго этажа слышен голос Владимира, - иди сюда, здесь столько записей!       Онегин срывается с места и бежит, потому что, возможно, это что-то вроде дневников еще того Ленского, а соответственно, там должны быть упоминания о нем.       Он вбегает в то помещение, где сидит Владимир, за столом и выглядит чертовски правильно, словно так и должно быть. В руках у него какие-то листы, явно лет им уже много. Подходя ближе, он понимает, что это простые записи о деньгах и задолженностях, расходах и доходах. От этого на душе становится сразу легче, даже еле заметный вздох облегчения слышно.       - Почерк на мой похож, не думаешь?       - Простое совпадение, - усмехается Евгений, а голове попытка выдумать оправдание для этой ситуации.       - Вероятно, - Владимир в руках крутит листок и смотрит, - Как люди это вообще писали? Невозможно, неудобно.       - Мы никогда не узнаем, - смеется Евгений, а Ленский чихает, еще раз и еще, - пошли отсюда, а то сейчас еще задохнешься здесь.       Онегин хватает Владимира за руку и тащит на выход, в итоге юноша убегает вниз по лестнице, а сам Евгений возвращается в кабинет. В руках он держит записи Ленского, недолго бегая глазами по строчкам, он забирает листы с собой и уходит, надеясь, что навсегда.       В поместье они пробыли не больше часов двух, так что на улице по-прежнему светло. Ленский отряхивается от пыли и ждет Евгения. Они молча уходят от этого места, возвращаясь домой.       Там Онегин перечитывает то, что он забрал из поместья, убеждаясь, что личного здесь ничего нет. В основном расчеты, личные мысли проскальзывают редко, а в них самих нет ничего примечательного, даже имен. Записи аккуратно складываются в ящик со стихами.       Лето не жалеет никого, Ленский постоянно жалуется на жару, а Онегину все равно на температуру, поэтому он ничего не отвечает на жалобы Владимира. Евгений продолжает критиковать стихи друга, но замечает, что в них что-то меняется. Тема любви, которая обычно была направлена только на природу, теперь она обращена еще к кому-то. Онегин игнорирует эти мысли, прекрасно понимая, что беспокоиться не о чем, Владимир все сам расскажет. Он просто наблюдает.       - Знаешь что!       - Если расскажешь – буду знать, - усмехается Онегин.       - Я сегодня кое-что понял! – юноша кружит по комнате активно жестикулируя, - знаете, это место дает мне столько сил писать! Так вот, я думал, что наконец-то у меня появился человек, которому я готов отдать сердце и душу, которому я безоговорочно доверяю. Ах, я так счастлив, думаю, я влюбился.       - В матушку-Природу, да?       - В тебя.       Они смотрят друг на друга, а Владимир покрывается обильной краской, закрывает лицо руками и опускает взгляд. Евгений нарочито медленно подходит к нему и улыбается, отводит чужие руки от лица и утягивает юношу в поцелуй.       Онегин ходит по льду. По очень тонкому льду. На таком нельзя бежать или прыгать, только аккуратно ползти, чтобы не провалиться в ледяную пучину. Только Евгений не просто бежит, он стремится обогнать ветер и саму смерть. Обычным людям, чтобы увидеть смерть нужно выстрелить в голову, Онегину же достаточно посмотреть в зеркало.       Все отражающие поверхности Евгений избегает, потому что там он может увидеть не труп, а живого молодого повесу, который уже выглядит чуть моложе, чем Ленский. Тот самый, которого когда-то он вновь нашел в разгаре войны. Время не щадит никого, только над Онегиным оно издевается изощрённо, медленно втыкает иглы в его тело и сознание, это не жизнь, это чертова пытка.       Некоторые места лучше сжигать, как, например, все то, что связывало настоящее Онегина с его прошлым, от которого он толи отчаянно бежит, толи наоборот, стремится к нему лишь ближе.       Вместе они смеются, дурачатся и наслаждаются жизнью. Ленский даже узнает, что Онегин вроде как когда-то рисовал, поэтому заставляет пойти его на пленэр. На нем Евгений не думает о красивом пейзаже или тепле солнца, он смотрит на жизнерадостного Владимира и улыбается, подставляет голову под его собственные лучи солнца.       За это время Ленский изрисовал листов десять, а Евгений закончил только набросок профиля Владимира. Когда Владимир замечает задумчивость Онегина, он подходит к нему, смотрит на свой портрет, а потом протягивает все десять листов Евгению. На каждом из них есть Онегин, в разных техниках, и красками и карандашами, везде немного отрешенный и задумчивый. Они переглядываются и смеются, потому что они – два влюбленных дурочка.       - Ты смотришь так, словно тебе лет сто, - смеется только сильнее Владимир.       - А если и так? – он поднимается на ноги и аккуратно проводит ладонью по щеке Ленского, мирно улыбается и тихо посмеивается.       Владимир ничего не отвечает, только хватается за плечи Онегина и, пытаясь восстановить дыхание, смотрит в пол.       Кажется, Евгений все-таки счастливый.

***

      Только все хорошее имеет тенденцию заканчиваться, красиво, на минорной ноте. Вот и лед, на котором стоял Евгений с характерным звуком трескается, а он сам проваливается в бездну.       Владимир несколько раз упоминал о том, что хотел бы, чтобы его предсмертная речь была, конечно, трогательной, может, напыщенной, но в то же время нежной.       Только в один день он просто не проснулся. Все. Никаких там пафосных речей, просьб не оставлять и множество таких же однотипных фраз. Ничего такого не было и не будет. Поза, кстати, такая же, как и тогда.       Евгений не уверен, что он чувствовал, когда ощутил могильный холод от трупа. Ужас? Отрицание? Гнев? Неизвестно. В голове была пустота, похожая на ту, когда Онегин стоял у могил.       Евгений опять здесь. В отправной точке своего «путешествия», с которой начался новый разворот его «жизни». Теперь на надгробии есть фотография, изображающая улыбающегося молодого парня, смело смотрящего на мир. Похоронен он под землей, на расстоянии метров двух. Кажется с гробом прошлого Ленского было что-то не так, но Евгений не уверен, желания проверять откровенно говоря не было.       Шея противно хрустит, ломаясь под весом туши, качающейся на веревке. Стул лежит на отдалении, может, в метре. Оказалось, что висеть несколько минут несколько неприятно. Веревка пытается разрезать шею пополам, Евгений рад бы даже помочь, но сил пытаться нет. Из горла вырываются тихие хрипы и стоны, дышать невозможно. Больно. Очень. Видимо из-за этого веревка и решила разорваться и туша с характерным звуком падает на пол, Онегин просто лежит, еле заметно дышит и лежит.       Обычно люди вешаются либо от отчаяния, либо от беспомощности. Евгений вешается от скуки, в которую опять превратилась его «жизнь». По комнате разносится хриплый смех, не вышло, возможно, он действительно проклят. Сознание озаряется догадкой.       Все события проходят слишком стремительно, чтобы действительно отслеживать происходящее, вроде было что-то про космос, про перестройку, которую Евгений успешно пережил благодаря огромным запасом денег, он их копит слишком долго, чтобы действительно задумываться о них.       Три несчастных портрета висят над столом в кабинете, похожие на иконы. Они молчат, не меняют своего выражение лица и смотрят. Пронзительно, в самую глубину черной души. Онегин не извиняется, он смотрит на них в ответ, иногда даже беседует, возможно, в голове это действительно выглядит как полноценный разговор, только в такие моменты гробовая тишина не изменяет себе и молчит. Гнетущая атмосфера настолько заметна, что кажется, что ее можно ощутить физически.       Стихи он перечитывает на порядок чаще, с другой стороны, теперь их в два раза больше. Когда руки держат два стиха Ленского, тогда видно различие в оттенке бумаги, Онегин лишь усмехается, года он перестал считать после смерти Владимира, теперь Евгений просто ждет, когда море тоски вновь озарится лучами летнего солнца, принося заветное тепло.       Онегин изучает страну заново, уже третий раз точно. Заводит случайные знакомства, не утруждая себя отвечать на последующие попытки коммуницировать с ним. Евгений постоянно бывает где-то. Это размытое понятие характеризует все поездки Онегина хоть куда-то, за границу, в другой город. Ощущение чего-то нового с каждым разом пропадает все быстрее и быстрее, поэтому в определенный момент он бросает попытки развеять скуку, возвращаясь к ожиданию.

***

      Какой-то очередной год, какая-то очередная жизнь. Масок слишком много, чтобы отличать их хоть как-то. Все они одинаковы, потому что это все еще он, Евгений Онегин, который должен быть мертвым уже как лет двести. Иногда он смотрит на гробы, выбирает самый красивый и уходит, просто потому, что его здесь ничего не ждет, от покупки ни лучше, ни хуже, то есть, никак.       Когда в кофейне к нему подходит официант, то в голове что-то щелкает. Напротив него стоит он. Ленский. Лицо озаряет мягкая улыбка, потому что наконец-то случилось. Парень в спешке принял заказ и убежал выполнять его. Хотя ровно через минут десять возвращается с двумя кофе и садится рядом, разворачивая их знакомство по уже знакомому сюжету.       - Вы не против, если я пообедаю с вами? – тараторит он.       - Хорошо, - по телу прокатывается родное тепло, солнце взошло над гаванью. Их жизни объединены невидимой красной нитью, тянутся сквозь бесконечно-вечное. Не сказать, что прошло много времени, хотя достаточно, чтобы изменились почти все устои первой Жизни.       Диалог обязан складываться так, чтобы разговор не хотелось заканчивать. Ленский выглядит даже слишком счастливым.       - Что скажите про кофе?       - Недурно, хотя с другой стороны я пробовал и куда хуже сорта, - Евгений усмехается, когда видит реакцию собеседника. Прекрасно читается еще несколько детская реакция Ленского, Онегин не осуждает, ни в коем случае, просто смотрит на рассвет и наслаждается приятными мгновениями. За окном закат, озаряет помещение оранжевым светом, пока еще лето, пока еще тепло, в прочем, в ближайшую зиму он не замерзнет.       - Как смотрите на вариант того, что продолжить наше общение? – просидели они до почти закрытия кафе, не заметив того, как течет время.       - Я-то не против, только, мне кажется, что сперва нужно узнать имя собеседника, - на это Владимир стушевался, но через секунду задорно засмеялся, чем невольно заставил смеяться и Онегина.       - Да, извините, Владимир Ленский, - протягивает руку он и ждет ответа.       - Евгений Онегин, будем знакомы, - лед и пламень вновь воссоединяются.       - Могу записать ваш номер?       Онегин не отвечает, лишь диктует мобильный, а когда приходит контрольный звонок они все же расходятся, обещая поддерживать связь. По выходу из кафе, Онегин заносит этот номер в избранное, потому что две судьбы вновь сплетаются в одну, прочную и вечную.       Его жизнь размыта водой, только она давно уже не прозрачная, а черная, словно смоль. В ней нельзя увидеть отражение реальности, разглядеть силуэт. Признать, что отчаяние стало верным другом и собеседником. Молчаливым и тихим, от него не исходит шум, но оно всегда рядом. Когда крики разрезают пространство до звона в ушах, когда улыбаешься жизни и радуешься моменту. Оно всегда рядом и это – аксиома.       Эту незамысловатую истину Онегин признал очень давно, когда еще скитался по Европе, ища спасение от неизвестного. Сейчас он уже таким не занимается, просто ждет, отсчитывает время как в песочных часах, песок сыпется красиво, тихий шорох успокаивает, крупицы падают постоянно, не замедляя ход ни на секунду.       С этим Ленский жить снова становится легче. Мир окрашивается в яркие цвета, принимают форму чего-то цельного, успокаивающего. Самое главное – этот Ленский другой, нет, в общих чертах это тот же Владимир, тот же характер, почти идентичная предыстория, но он другой, он воспитан другим временем. Это первое, что принимает для себя Онегин, когда не понимает некоторых слов, которые говорит Владимир, за что тот обещает научить «старика» сленгу. Евгений не сопротивляется. Пусть так. Главное, чтобы он был рядом, все остальное не так важно.       Евгения заставляют смеяться. Искренне, надо всем подряд, над действительно смешной шуткой или глупому листку на дороге. Нынешняя реальность влияет на Онегина очень странно, иногда он ловит себя на мысли, что действительно, ему не более двухсот лет, а реально двадцать шесть.       С Ленским Евгений молодеет, ощущает некую полноценность своей «жизни». Созваниваются они почти каждый день, вот и сегодня не стало исключением.       Телефон завибрировал, а на экране отобразились привычные инициалы, которые написаны на могиле того Ленского и будут написаны на следующей. Легко усмехнувшись, Онегин принимает вызов.       - Наконец-то ты ответил! – эмоционально говорит голос по ту сторону разговора       - Не преувеличивай, я так-то ответил, как только ты позвонил.       - Ну… не суть! Зайдешь в кофейню сегодня? У меня смена сокращенная, можем погулять, если хочешь.       - Жди, - только и кидает Евгений, сбрасывая трубку. Эта тропа еще не протоптана, по ней нужно осторожно ступать, чтобы не упасть в бездну, из которой недавно вылез Онегин.       Осень берет свое, желтеющая листва уже опадает на прохладную землю, покрывая золотым ковром. Ленский часто говорит, что ему нравится такая погода, Онегин же равнодушен к ней. Она просто позволяет носить легкие пальто и выглядеть еще нормальным, человеком.       Дождя нет последние несколько дней, да и вроде не намечается, так что люди счастливо гуляют по улицам без зонтов, но все равно куда-то спешат, пытаются обогнать всех, включая время. Онегин такой же, если быть откровенными, даже он это признает в себе. Евгений ничем от них не отличается, кроме одного, вечной скуки.       В знакомом кафе сидит всего парочка человек, все-таки еще только полдень, приток народа начнется вечером.       Ленский сияет, когда замечает вошедшего Евгения, тут же принимаясь делать его любимый кофе – обычный латте. На самом деле у Онегина предпочтений особых нет, просто теперь этот напиток в какой-то степени символичен, поэтому именно он. Владимир украшает блюдце зефиром и проходит на их излюбленный столик у окна, почти в самом углу заведения. Здесь никто не мешает быть вдвоем. Привычное русло диалога удается нащупать почти сразу, так что разговор уходит в рассказ Ленского о своей бешеной смене.       - Как думаешь, соулмейты существуют? – задает абсолютно не по теме вопрос Ленский.       - И ты туда же… - усмехается он. – Не знаю. Никто не знает. Ты в них веришь, что ли?       - Очень хочу верить. Ты только представь!.. идеальный человек, который тебя всегда понимает, всегда принимает, каким бы человеком ты ни был. Здорово, правда?       - Здорово, конечно, ты хочешь найти ту самую?       - Ну почему сразу ту самую! Главное чтобы человек хороший был, а остальное не так важно, - Онегин только кивает, припоминая старые порядки и вздыхает с облегчением.       - Разумная мысль.       - Как думаешь, мы могли когда-то пересекаться с нашими мейтами, просто не понимая этого?       - Почему нет? Мир огромен, вполне вероятно, что ты случайно уже встречался с ним, - а может и не раз и не два, но Евгений это уже не говорит, смотря в его глаза.       - Вот бы увидеть его вновь, он обязательно будет самый лучшим человеком во вселенной! – мечтательная улыбка расползается на лице Ленского, а вслед за ним и сам Евгений начинает улыбаться. Светлые проблески в пасмурном небе.       Физически между ними сейчас дистанция длиною в стол, метафорически Евгений давно стоит на самом краю, ждет, когда Ленский пройдет долгий путь и побежит в его холодные объятия. Владимир двигается медленно, но верно, осторожно преодолевает каждый шаг, щупая почву под ногами, словно боясь, что Онегин оттолкнет его. Но сопротивления нет. Ни на каком из этапов.       Евгений привязан к этому Ленскому заранее, еще до его рождения, эта в какой-то мере зависимость проходит красной нитью через их жизни, обматывая два тела, соединяя их в одно единое целое. Как там говорят? С первого взгляда? Здесь любовь другая, она скорее с первой жизни, с первых встреч, с первых прошедших войн, с первых стаканчиков кофе.       Ленский не замечает в Онегине глобальных отличий от молодежи этого времени, либо он действительно ничего не понимает, либо просто тщательно скрывает. Эту теорию Евгений выносит за скобки, игнорируя ее существование, все-таки Ленский – открытая книга, да к тому же у Онегина богатый опыт различать оттенки его настроения и нравов. Понимает, когда Владимир действительно злится, а когда лишь блефует. Это как оттенки в живописи, с одной стороны похожи, а с другой, если взглянуть внимательнее, то станет заметно различие между ними, увидеть, какие цвета были заложены первоначально.       Смена, как и обещал Ленский, закончилась раньше, так что выдалась возможность пойти в ближайший парк, потому что Владимир буквально умолял Онегина пойти туда, по его словам там удивительный запах хвои и удобные скамейки, Евгений, в общем-то, и не протестует.       В парке действительно оказывается успокаивающе, здесь приятная атмосфера, а тишина чем-то похожа на мертвую, только глухой шелест деревьев, словно поющих песнь о давно покинувших этот мир людях. Ленский этого не замечает, да и славно, но эта мелодия давит на Онегина, лишь через звуки слышится злорадная усмешка.       Ленский выглядит удивительно радостным, идет спокойно, хотя заметно, что он хочет чуть ли не бежать, утянув Евгения за собой. Ветер обволакивает их надежными объятиями, позволяя очистить голову.       - Красиво, правда? – улыбается во все тридцать два Владимир.       - Правда, - бездумно соглашается Онегин, а Ленский словно потускнел, смотрит доверчиво и грустно улыбается.       - У меня новость… не знаю, насколько радужная, но я скоро возвращаюсь в университет.       Онегин смотрит пораженно, хотя где-то в душе давно догадывался, что Ленский скоро уедет назад в Германию, потому что он всегда так делал, всегда уезжал туда искать смысл и крупицы жизни, учится радоваться каждому мгновению. Евгений понимающе кивает, больше не говоря ни слова, тупо смотрит на небо, а мысли продолжают назойливо бегать в голове. Владимир подходит ближе, доверчиво кладет голову на плече и наконец не выдержав, порывисто обнимает, потому что успел привязаться к уставшему Евгению. Онегин, чуть опешив, отвечает на них и смотрит, смотрит и смотрит, пытается отыскать ответ на один единственный вопрос: почему они?       История имеет тенденцию повторяться, поэтому сознание само рисует воспоминания из уже прошлой жизни, они противно режут мысли, отравляют их. Расходятся они на меланхоличной ноте.       - Я буду скучать, полагаю? – неуверенно выдает Ленский.       - Я тоже.       Уходить странно, словно Евгений уходит от чего-то слишком нужного, словно пытается бросить курить, ни первое ни второе у него не получается, но это не так важно.       Они переписываются если не каждый день, то каждые пару точно, Ленский восторженно рассказывает об учебе, ворчит на преподавателей и сокурсников, иногда тихо шипит на немецком, словно не догадываясь, что Онегин без труда его понимает, но такую идиллию Евгений не смеет прервать. Владимир рассказывает, что не сможет вернуться обратно на праздники, поэтому почти всегда в голосе слышится горечь, Онегин успокаивает, говорит, что в этом нет ничего критичного, да и вообще, хорошо отдохнуть можно и за границей. Евгений научился профессионально молчать о том, о чем сейчас совершенно не время говорить. События идут своим чередом, разрезают каждый новый день новым событием. В мире нет стабильности, только скучающий хаос.       Владимир все еще пишет стихи, и если часть он зачитывает, то некоторые другие Ленский прячет, показывает лишь слегка, а потом говорит, что их нужно слушать только при личной встрече, Евгений лишь улыбается.       В Германии тепло, по сравнению с Россией, поэтому гулять по ночной столице приятно, холод еще не оставляет отметины на лице, лишь немного пощипывает, вокруг красиво, Онегин никогда не был на ярмарках, да никогда и не хотел, но раз выдалась возможность, он ходит, спокойно рассматривает ларьки с разными безделушками, едой, напитками.       - Володе бы здесь понравилось, - наконец тихо выдыхает Онегин, едва заметив облачко пара.       Он звонит Ленскому по видео звонку и ведет тихий разговор, узнать адрес съемной квартиры не составило труда, потому что Владимир как-то сам проболтался о нем, когда жаловался на систему доставки здесь. Специально ждет у подъезда пока кто-то выйдет, соврав, что забыл ключи, из-за этого Ленский лишь улыбается и говорит, что Онегин постарел, к сожалению, он прав.       Наконец парадная дверь открывается и Евгений может проскочить в подъезд, где не сильно теплее, если быть честным. Типичная Германия, усмехается Онегин, вспоминая поездку в Европу, которую он совершил после отказа Татьяны, думая, что жизнь, возможно, закончилась, но вот, она смеется ему в лицо и продолжается.       В квартире раздается дверной звонок, и только теперь Ленский осознал, что же провернул Евгений, поэтому, не разбирая дороги, он подбегает к двери, открывает и видит спокойного Онегина, с чуть приподнятыми кончиками губ. Владимир почти плачет, стоит и не верит глазам, с открытым ртом.       - Пустишь? – тишину разрывает реплика Онегина и Ленского наконец отпускает, он срывается и почти сносит Евгения, на что тот только смеется и обхватывает юношу сильнее.       - Ты ради меня приехал?.. – уточняет Владимир.       - Не мог же я оставить тебя одного, - желание сказать какую-то сентиментальную глупость подозрительно велико, но Онегин молчит.       Отмечать праздник приятно. Онегин не уверен в каких пропорциях к скуке, но в целом, весело. Им хорошо прямо сейчас. Неизвестно только, это все легкая доза алкоголя или все-таки компания в лице Ленского. Вероятнее всего, все вместе. Владимир выглядит куда более пьяным, чем Евгений, с другой стороны у него не было столь «великого» опыта, который больше походил, да и походит до сих пор на каторгу.       Ленский смеется. Громко и часто. Жаль ли Онегину возможных соседей Владимира? Ни капли, он в целом к остальным мало что испытывает. Евгений тонет в этом глупом юнце, признавая, что он сам недалеко ушел от этого определения. Ленский то ли пытается флиртовать, толи просто пьяный мозг развязывает язык, это в общем-то и не важно, не сейчас, по крайней мере.       - Du weisst, Eugen… - внезапно переходит на немецкий Ленский, Онегин привык, поэтому почти не замечает это изменение. – Ich liebe dich, - наконец выдает он, сразу же переключившись на что-то другое. Онегин торжествующе улыбается, потребовалось все во лишь… он не считал, но число должно выйти небольшим.       - Ich liebe dich auch, Vladimir, - Ленский выглядит не просто пораженным, он словно умер на секунду, от этого сравнения Евгений чуть мотает головой. Юноша, очевидно, не ожидал, что ему ответят, так еще и на немецком, Онегин никогда не упоминал, что знает его, поэтому теперь Евгению выдалась возможность блеснуть своими знаниями, которые он когда-то смог выучить, гуляя по Европе.       Ленский просто смотрит на Онегина и не знает, что сказать, кроме того, что он в шоке сразу по двум причинам. Сознания моментально протрезвело, и теперь они выжидающе смотрели друг на друга. Владимир пораженный, а Евгений с чуть заметной заинтересованностью, хотя в душе пылал пожар.       Солнце озаряет черное море своим ярким утренним свечением.       - Точно? – настороженно спрашивает Ленский.       - Полагаю, Владимир, - этот немного саркастичный тон легко выдает истинные намерения владельца.       Голову теряют то ли оба, то ли все-таки только Владимир, в Евгении это рвение чуть поутихло за это время, но то, что зовут любовью, горит все так же ярко, как и многие годы назад. Поэтому, когда Ленский тянется за поцелуем, Онегин, не думая, отвечает. Он не просто прекрасный, или что-то в этом роде, он идеальный, такой, каким и должен быть. От губ веет еле заметным запахом шампанского, на языке тоже почти неразличим, но придает происходящему свой оттенок. Этот поцелуй другой, но одновременно тот же, губы еще хранят воспоминания о тех, уже далеких, поцелуях, и сегодняшняя ночь возрождают их с новой силой.       Это дурманит, туманит кристально чистый разум, словно руку опустить в воду на небольшую глубину, размывается так же.       За окном люди запускают салюты и радуются новому году, который точно должен будет принести что-то хорошее. И только дуэт двух сердец наконец обретает стабильность, разукрашивая чуть серую ночь яркими красками и новыми воспоминаниями.       Так и выглядит счастье в понимании миллион людей? Похоже, что так. В таком случае, Евгений точно счастливый. Хоть на миг. На кратчайшую секунду, но счастлив. Радоваться могут миллионы в мире, но быть таким же счастливым, как и Онегин невозможно, хотя если вспомнить, что подобные ему все же бывают, но это все равно меркнет по сравнению с тем, какое умиротворение находится в давно уставшей душе.       Физического танца здесь и не видно, но души, изящные и хрупкие танцуют под свою собственную мелодию, состоящую из двух, бьющихся сердец.       Как Ленский узнал про Красногорье, Евгений не знает. Тот просто в какой-то момент подошел и сказал, что им обязательно нужно там побывать и посмотреть на то, чем когда-то жил Онегин. «Когда-то» - понятие ужасно размытое и неопределенное, в нем скопилось все и одновременно абсолютно ничего. Пустота со смыслом.       Воспоминания – дорогой ресурс. Очень и очень дорогой. Это для себя уяснил Онегин давно: когда перечитывал стихи, когда замечал что-то знакомое, но что сам разум не мог сложить в четкую картину, когда находился в Красногорье. Прошлое переписывают, Евгений же его просто стирает, устроив поджег усадьбы Ленского. Да, огонь был таким красивым и ярким, дым заполнял воздух, мешал дышать, но Евгений стоял и смотрел, впитывал в себя остатки той поры, пока его, наконец, не окликнули «добрые» соседи. Больше туда желания приезжать не было, но возложить цветы на могилу все-таки надо было, поэтому он вернулся туда ровно раз после поджога.       Стоять вновь перед развалинами странно, щемящее чувство толи вины, толи печали противно сидит в груди, почти нарочито громко скребется через ребра. Теперь Онегин мог своими глазами увидеть детище своего поступка. Пепелище. Все, что уцелело давно сгнило и перегнило, балки кое-как удерживают оставшийся каркас развалин, а местами оставшиеся видимой гуща зелени давно начала заполнять все пространство здесь, постепенно убивая их окончательно.       Ленский активный, возможно, даже слишком. Постоянно что-то делает, изучает поместье Онегина, заглядывает буквально в каждый угол, но закрытые ящики послушно игнорирует, что не может не радовать Евгения, там, все же, до сих пор лежит множество разных вещей, которых Владимиру по-хорошему не нужно видеть. Письма, стихи и все подобные вещи, хотя в последствие почти все эти вещи Онегин просто прячет глубже в самые дебри этого места. Еще похорон не хватает.       На кладовке, в которой находится абсолютно все прошлое "жизни" Евгения и жизней Владимира, висит куча замков, а сама дверь чуть спрятана в нише стены, поэтому ее не сразу заметно, хотя стоит только четче навести взгляд – пелена уходит, показывая свое сокровище. Онегин следит за ней внимательно, даже слишком, что подобное внимание к ней становится даже подозрительным. А еще, Евгений все еще человек, состоящий из плоти крови, поэтому забывать вещи ему свойственно, но оставить ключи от этой самой кладовки – просто верх глупости, а может, и чего похуже.       Этого стоило ожидать. При любом раскладе. Онегин чувствовал себя не просто тупым, тут были вещи куда выше и сложнее. Евгений в определенной степени либо идиот, либо все же он просто ошибся. Просто ошибся, как же звучит странно, здесь за подобное расплачиваться больно, возможно, даже очень. Но вот, эта точка невозврата.       Как только до него дошло, что же он сделал, в голове всплыли три картины, уже проклятые. Онегин бежит в кладовке и обнаруживает ее, конечно, открытой. Из нее доносятся шорохи, Ленский что-то ищет или уже рассматривает. Вариантов на самом деле уйма: начиная от того, что Владимир каким-то чудом ничего не увидел и, заканчивая тем, что он все же нашел то, что не должен был видеть. Нет, Онегин все-таки идиот.       В полумраке света, который идет от фонарика на телефоне, виден Ленский. Рядом с ним лежат две картины, а одну он держит в руках, собственно, свою. Владимир абсолютно пораженный крутит ее в руках, хотя она тяжелая, читает подпись, дату, потом опять поворачивает холстом к себе и смотрит. Евгений тоже смотрит, в голове ровно ноль идей как объяснить все происходящее здесь, как обосновать и доказать. Ответ один и он очевиден: никак.       Услышав еле уловимые шорохи, Ленский испуганно оборачивается. Выглядит странно: подавленно, где-то на дне чувствуется то ли раскаяние то ли сожаление, но Владимир отрывает взгляд от Онегина возвращаясь к рассматриванию портрета. Похоже, не только Евгений не знал о чем говорить, хотя сам Онегин представлял этот диалог в той или иной форме достаточное количество раз, чтобы иметь четкий план действий, только теперь весь этот план расплылся в лужицу слов и предложений, не имеющих хоть какого-то смысла.       Никто не смеет прервать эту тишину. Одновременно накаленную до предела и остуженную под давлением двух сердец. Онегин лишь молча подходит ближе и садится, не смотря на Ленского, а на картины. Если Евгений правильно понимает, то лак под действием времени пожелтел, поэтому мраморная кожа даже Онегина кажется теплой, он даже не помнить приблизительное время написания этих портретов. Если верить датам, то это все случилось немногим позже смерти Татьяны. Наверное.       - Ты нарисовал?.. – Евгений не знает, какие высшие силы благодарить за то, что этот порочный круг разорвал именно Ленский.       - Я, – просто и лаконично, а главное ответ не требует слишком сложных умозаключений.       - Давно?       На этот вопрос хотелось смеяться и плакать сразу, желание сказать: «посмотри с обратной стороны», было сильно но Онегин лишь продолжал сверлить взглядом собеседника.       - Прилично.       - Объяснить что-нибудь хочешь? – Ленский удивительно спокоен, даже слишком, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ну, подумаешь, картины. Ну, подумаешь, датированы девятнадцатым веком. Ну, подумаешь, на них изображен сам Ленский. Слишком много допущений. И объяснить нельзя было ни одно из них: ни портер, ни дату, ни даже дореформенный язык. Н-И-Ч-Е-Г-О.       - А что ты хочешь услышать?       - Даже не знаю, - он истерически усмехнулся. – Как так вышло, что на портрете, кажется, пару вековой давности изображен я? Ну, в целом да, хотелось бы узнать и, желательно, правду. Можно вкратце, хотя послушать бы было интересно.       Итак, Онегин пришел ровно к трем выводам, все неутешительно плохи. Либо Ленский все знал с самого начала, поэтому не удивился, либо у него просто шок, либо апатия.       - Помнишь, ты спрашивал про соулмейтов? – слово странно ложилось на язык, потому что Онегин привык к более романтичному: «предназначенные души». Ленский еле заметно кивнул. - Так вот, я не знаю, кто мы друг другу, но если очень упростить, то я вроде как бессмертный, а ты перерождаешься постоянно. Этот раз – третий.       Последнее говорить не стоило. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Все это можно было завернуть в какое-то более спокойное русло, но теперь они здесь, в точке невозврата, в которую их утянула глупость Онегина. Ленского словно ударили, он вжался чуть сильнее в себя и выглядит не просто подавлено, а жалко. Владимир пытается переварить только что полученную информацию, поэтому тупо сидит и смотрит сквозь не только Евгения, но и стены.       - Третий? – спрашивает хриплым голосом тот. – Так ты хочешь сказать, что… твою мать…       Онегин чертыхнулся. Ленский никогда не ругался матом, да и в определенной степени был просто идеальным парнем во всех смыслах этого слова. А еще он, в отличие от давно мертвого Евгения, умел проявлять человеческие эмоции нормально. Плакать, к примеру.       Онегин не сразу заметил, как Владимир доверчиво вжался в него. Обвил руки вокруг шеи, так и повис. Сначала вздохи или всхлипы были почти незаметны, но постепенно становились громче, отчетливее. Горячие слезы скатывались по щекам, пропадая в одежде Онегина. Евгений отчетливо ощущал, как жидкость медленно пропитывает ее насквозь, где-то на периферии было противно, но в остальном он только крепче прижал к себе Ленского и принялся нашептывать стихи Владимира, все, которые вспомнил на месте. Они придавали очень странную атмосферу происходящему, но она была умиротворяющая, а это главное.       Онегин никогда не умел успокаивать людей, никогда не приходилось, да никто особо и не просил об этом. Все бывает в первый раз? Видимо. Поэтому пришлось учиться на ходу, стихи – первое, что пришло в голову. Когда-то они успокаивали самого Евгения, теперь пришел его черед. Онегин не знает, из-за чего конкретно произошло то, что произошло, но тихие нашептывания постепенно стали больше походить на песнь, она была едва слышна, но Ленскому, кажется, помогало.       Постепенно всхлипы стихли, а Владимир уснул на плече Онегина, мирно засопев. Евгений еще минут двадцать чисто по инерции продолжал читать стихи, но в итоге все же заметил, что Ленский успокоился. Евгений облегченно вздохнул, откинувшись на стену. Все хорошо, или, по крайней мере, будет.       Тему эту они больше не поднимали, оба осторожно ее обходили, честно пытались жить как обычно. Выходило плохо. Кладовка больше не запиралась, хотя Ленский туда особо и не заходил больше, игнорировал, проходил мимо. Единственное, чем он за это время поинтересовался, это своими стихами, которые слышал от Онегина. Удивился, когда понял, что они действительно похожи на те, что он сам писал и пишет. Ощущения странные.       Царила атмосфера очевидной недосказанности, оба хотели высказать много и одновременно ничего. В целом, это событие разделило их жизни на две части, а жизнь Евгения так еще сильнее нарубила на куски, мелкие, едва уловимые, но вонзаются в кожу так же болезненно.       Определенная неловкость присутствовала всегда с того момента, в каждом разговоре, каждом жесте или вздохе. Поговорить – самый простой способ решить вообще все, но Онегин не знает, что сказать. Такое бывало крайне редко, но именно это сейчас понимает Евгений. У него всегда находилась пара слов, чтобы успокоить или поддержать, но сейчас их не было.       Что-то похожее на объяснения получилось сформировать только после, наверное, месяца после случая с картинами. Ленский после этого ни разу не читал стихи Онегину, хотя Евгений не раз видел то, как Владимир пишет их, грызя карандаш или ручку. Онегин скучает по стихам и по времени, когда все, так-то, было проще.       Евгений увидел спящего Ленского прямо на столе, это было забавно и странно одновременно, Владимир был жаворонком и ложился всегда рано, Онегин никогда не видел, чтобы тот засыпал прямо за столом, около него лежало несколько листов с текстом. Быстро пробежав по строчкам, Евгений понял, что это – новые стихи. На этот раз нежные, в них физически ощущался океан или трепетный запах цветов. Красиво. В них ощущался образ самого Онегина, но в какой-то степени далекий, недосягаемый.       - Спасибо, - только и сказал Евгений, заметив, что Ленский начал просыпаться.       - Не за что… - пробормотал сонный голос.       Стена изо льда, возведенная ими двумя, рушится.       Этот этап можно было назвать пройдем ровно в тот момент, когда Ленский все же пошутил на тему того, что Евгений действительно старик, рассмеялись тогда оба. Тогда же Онегин в красках поведал свою историю «жизни», рассказал про портреты, все то, что объединяло их в прошлые разы, и что Владимир всегда чем-то незначительным отличается от себя прошлого, так, например, этот Ленский левша, прошлые два – правши.       Кажется, Онегин наконец начал принимать абсолютно все, что происходило за это время, спустя века появилась возможность банально высказаться. Кому-то близкому и знакомому. Это еще сильнее упрощало все вещи, почему Ленский слушал его так спокойно: Онегин не знает до сих пор.       Любой вечер, который они посвящали обсуждению стихов Владимира, можно было считать святым. Любой их спор превращался в борьбу интересов, в котором выиграл каждый с переменным успехом.       Воспоминания из этой гостиной, этого камина, этого запаха огня, этого треска дерева, этих стихов и так далее. Таким моментов было огромное количество, и каждое воспоминание Онегин хранил в своем сердце с особым трепетом, осторожно пропитывал ими каждый кусочек своего сознания. Он все еще боится забыть, очень и очень сильно. Технологии делают все на порядок проще, фотографии всегда можно сохранить, как и переписки и многое другое. Но это все еще не совсем то, не те воспоминания и эмоции, в тех же фото остается только легкий флер от тех ощущений, которые Онегин испытывал вечность назад.       Евгений счастлив. Здесь и сейчас, он старается быть в моменте, не ожидать того, когда все это закончится, так, как и должна будет закончиться любая история. Ничем. Красивым и лаконичным, их судьба не имеет смысла в широком смысле, но для них двоих она обретает смысл каждый раз, как озорные пары глаз встречаются.

***

      Онегин не ждал ничего, но он понимал, такой момент наступит, рано или поздно – уже не так важно, он просто обязан был наступить.       К своему стыду Евгений почти не помнит смерть этого Ленского, в голове мало что осталось из того отрезка времени. Смерть была не просто внезапна, ее не ожидал никто, к такому нельзя быть готовым, никогда и ни при каких обстоятельствах. Владимира сбил какой-то идиот на дороге, очевидно, водитель был пьян. Суд Онегин не помнит совсем, да и смысла в нем особого не видел, чистая формальность, он даже не уверен, на сколько лет посадили того водителя, важнее было другое.       Мир снова не имеет смысла, время прекратить считать секунды, минуты, часы, даже года. Вновь пришел момент противного ожидания. Онегин давно понял, их история никогда не будет иметь счастливого финала, да любого финала никогда не будет, этот порочный круг будет вечен, никогда не оборвется.       Онегин прекрасно знает: вешаться бесполезно, пытаться застрелиться, в общем-то, тоже, проверено на горьком опыте. Ради интереса попробовал выстрелить еще раз, в итоге, спустя минут пять очнулся в приличной луже крови, пора признать самому себе, что ситуация безвыходная, с иллюзией выбора.

***

      Высокая фигура в черном пальто стоит около трех могил, скрываясь за деревьями и кустами, осенний ветер обдувает его, но ему все равно, уже давно.       - М-да, иметь такого соулмейта как вы действительно проклятье, monsieur Lensky, - фигура разворачивается на каблуках и уходит, растворяясь вдали.

В минуту трудную я вешался с тобой,

В минуту трудную остался под луной,

В ожидании тебя,

О, любовь моя.