Холодная ночь начала ноября

      Сильный порыв ветра поднял сухие кленовые листья с могильной плиты. Они сначала поднялись ввысь, а потом медленно начали опускаться на землю. Осень — моя любимая пора года. Столько красок! Одни деревья зеленые, как сочная весенняя трава, другие пылают огнем, третьи красные, словно кровь. В эту пору кладбища выглядят особенно чарующе. Я люблю проводить время здесь, ведь смерть для меня имеет особое значение. Она моя давняя спутница, но никак не может стать моей хозяйкой.       Я сидел на накренившейся старой гранитной плите. День выдался холодным, наверное. Сам я холода не чувствую, но ведь на календаре начало ноября. Может, показаться, что я не очень уважительно отношусь к усопшему, усевшись на его надгробии. Но он бы точно не обиделся. Он никогда на меня не обижался. Мой лучший друг. Когда-то мы много времени проводили вместе, но четыре столетия назад наши пути разошлись. Мне его очень не хватает. Я хотел сделать его частью своего семейства, но он сказал, что лучше будет каждый день съедать на завтрак пару старых сапог, чем станет таким как я. Иронично, что один венецианский купец, отдал мне две трети своих несметных богатств, чтобы я обратил его. А мой лучший друг отверг этот дар. Интересно, тот купец еще жив? Сколько членов моей семьи еще ходят по земле?       Вспомнился один старик-алхимик. Он всю свою жизнь потратил на поиски философского камня, желая стать бессмертным. И так и не преуспел. Занятный был чародей. Единственный человек, за мою долгую жизнь, кого я обратил из жалости. Правда, он недолго смог наслаждаться моим даром. Через несколько лет алхимик закончил свой путь на костре инквизиции. Что ж, он воплотил свою мечту, достиг бессмертия, вот только как долго смог им пользоваться? Даже те, над кем не властны старость и болезни, могут умереть от других причин. Нужно правильно формулировать свои мечты и цели.       Но самыми проблемными из всех были мои дракулины. Видимо, нет хуже идеи, чем обращать своих любовниц. Белокурую пышногрудую Сьюзи сожгли еще в семнадцатом веке, пытливая маленькая София не оправдала своего имени и была погублена собственной глупостью. Рыжая веснушчатая Лизи захотела, чтобы мы поработили человечество. Что за вздор? Пришлось убить ее собственноручно. Как и еще двух своих жен, которые не справились с жаждой. А вот Мэри, я уверен, жива-здорова. Я вспомнил ее черные, как воронье крыло, локоны, и холодные голубые глаза. Она была словно снежная королева, эмоций даже меньше, чем у меня. И она была умнее всех, пожалуй, даже меня. Последний раз я видел ее в Париже, когда войска Гитлера наступали на город, но я уверен что у нее все хорошо. А та фрейлина, как же ее звали, мы встретились в середине восемнадцатого века при французском дворе. Или это было начало девятнадцатого и австрийский двор? Хоть убей не помню! Я вспомнил даже Винсента. Милый воспитанный юноша, что обожал книги и магию. Мы встретились в интересный период моей жизни, когда я был сыт по горло выходками очередной своей новообращенной пассии. Иногда, мне кажется, что женщины и вампиризм просто не совместимы, или мне просто везло на таких? Винсент был тихим спокойным парнем, но очень горячим любовником. Мой милый Винсент. Интересно, он еще жив? Мы не виделись около столетия.       На мгновение я подумал, а что если призвать их всех? Можно выполнить обряд и воззвать к моей крови, все уцелевшие дети придут ко мне, они не смогут противиться зову хозяина. Вот только зачем то делать? Это совершенно разные личности, родившиеся в разные эпохи и не знакомые между собой. Устроить вампирскую вечеринку или жить большой не дружной семьей в одном старом особняке? Вздор! Нет смысла тревожить мое семейство. Они мне сейчас не нужны, они все словно страницы из альбома моей жизни, страницы прошлого. Сколько их было? Около тридцати, хотя я точно никогда не считал. А сколько из них пережили все превратности жизни? Кто знает, я уже лет пятьдесят не видел никого из своих детей. Я чую, что мое семейство живо, дети ночи все еще здесь и обязательно откликнутся на мой зов. Но позову ли я их когда-то?        — Вот с тобой я бы побеседовал, старина! — Я погладил шершавую поверхность надгробной плиты. — Но ты выбрал другой путь. Прожил долгую счастливую жизнь. Успел даже подержать на руках своих правнуков и умер в кругу семьи в солидном возрасте. В ту эпоху единицы доживали до таких преклонных лет. Ты и сейчас где-то там смеешься надо мной, мой старый друг. Смотришь, как я неприкаянный скитаюсь по этой земле век за веком!       Большой черный ворон сел на мраморный крест недалеко от меня и громко каркнул.        — Знаю, друг мой! Он идет за мной! Очередной охотник, сколько их было, а сколько еще будет? Надеюсь, этот хоть чуть меня позабавит.       Я осмотрелся вокруг. Есть какая-то необъяснимая красота в кладбищах, особенно осенних, когда желто-красные сухие листья укрывают могилы. Как красивы надгробные плиты и кресты в нежных лучах полной луны. Как спокойно и уютно, когда холодный мир вокруг так же холоден, как и мое тело, как и моя душа. Я уже не жив, но еще и не мертв, как разумный чувствующий холодный памятник самому себе. Я сам, словно живое кладбище. Я памятник старому миру, где было все прекрасно, и все ушло.       Помню, как старина Оскар, этот непонятый денди, радовал меня своим интересными высказываниями и блестящими идеями, как малышка Джейн зачитывала мне сценки из своей будущей гениальной книги, о непростой любви между мистером Дарси и леди Элизабет Беннет. А эти мистические украинские вечера на хуторе близ Диканьки. Я бы мог слушать Николая часами. А концерты гения Вивальди, у меня от них мурашки по коже. А мои горячие споры со стариком Зигмундом о природе бессознательного. Ах эти вечера в Вене, весь ученый мир тянулся туда, в столицу цивилизации. Сколько же их было, этих гениев, опередивших время. Вот, кто действительно, заслуживал бессмертия. Но они и так были бессмертны, ведь жива их слава! А обращать их нельзя. Ведь тогда о нас, детях ночи, станет известно всему миру. Эти звезды горят ярко и отгорают быстро, таков уклад.       Сколько у меня еще осталось таких ночей на кладбищах Европы? Скоро и до меня доберутся. Кольцо сужается. Мир уже не тот, что раньше. Когда ты мог раз в двадцать лет менять город и начать жизнь с чистого листа, подделав документы, а через столетие вернуться обратно, и никто тебя уже не помнил. Сейчас эпоха глобализма. Все препарировано, разобрано на молекулы, оцифровано и разложено по полочкам. Даже я не могу изменять отпечатки пальцев и сетчатку глаза, переписывать информацию в цифровых базах данных и прятаться от их вездесущих спутников, что вися в космосе на орбите могут запечатлеть номера автомобиля. Кольцо сужается! В их новом большом цифровом концлагере нет места магии и чудесам. Лепреконы давно смотали удочки, русалки улетели в теплые края, а тролли больше не живут под мостами, они теперь бездомные. Никому больше не нужны загадки, мой маленький сфинкс, сожри сам себя! В этом мире не осталось места магии, и ведьмаки больше не берут задания на монстров. Все монстры вымерли, не выдержав конкурентной борьбы с самыми кровожадными, коварными и беспринципными чудовищами из всех - людьми! И даже мне, Носферату, больше нет здесь места! Иначе, однажды, они поймают меня, закуют в цепи и ремни, запихнут в самые глубокие лаборатории. И люди в белых халатах будут доить мою кровь и колоть меня транквилизаторами, держа в полуобморочном состоянии. И они будут с неутолимой жаждой, неснившейся ни одному самому кровавому вампиру, искать способ, как превратить меня в оружие для уничтожения себе подобных. И этот способ, наверняка, найдут! Этого я допустить не могу! Я не буду подопытной свинкой. Пускай, время таящихся в ночи прошло, пускай, нам никогда не победить, нечего и пытаться. Но я уйду свободным, на своих правилах. Не буду зарываться в норы где-то в дождливых лесах Амазонки, в затерянных деревнях Венесуэлы или в каких-то отсталых аулах Афганистана. Я умру как и жил, в своей любимой Европе. Но еще не сегодня!        — Наконец-то, я нашел тебя, исчадие ада! — На кладбище появился какой-то юнец в странном наряде, обвешанный серебряными крестами, ножами и осиновыми кольями. Ладно, все это еще куда не шло, но когда я увидел ожерелье из китайского чеснока, то прыснул со смеху. Молодец юнец, смог меня развеселить.        — Я посмотрю как ты будешь смеяться сейчас, отродье! — Сказал парнишка и достал из-за пояса какой-то длинный клинок. Судя по тому, как неуклюже он его держал, с клинками он тренировался не часто.        — Дай угадаю, — тихо сказал я незнакомцу, — ты последний из рода Хелсингов? Вот теперь прям точно самый последний?!       Парнишка явно смутился.        — Я подозревал, что даже такие дьявольские отродья наслышаны о моем клане, а теперь приготовься…        — Надеюсь ты оставил потомство, юный Хелсинг? Будет обидно, если ты сейчас умрешь, и такой славный род прервется!       Парень жутко смутился, покраснел и что-то заблеял. Я лишь вздохнул. Этот цирк меня порядком утомил. Соскользнул с надгробия и в один прыжок оказался за спиной парня. Поскольку я двигался со сверхзвуковой скоростью, а парень не был современным истребителем, шансов среагировать у него не было. Я нанес ему не очень сильный удар по шее ребром ладони, и обмякшее тело неудачливого охотника за вампирами повалилось на землю.        — Спи крепко, mon chaton!       Я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на могилу друга, залитую лучами полной луны.        — Au revoir, mon ami! — Я чуть поклонился, после чего развернулся и рассыпался на десятки летучих мышей, сотканных из моей крови. Может, мое время и на исходе. Но я до конца буду наслаждаться красотой этого мира! И я растворился в холодной ночи начала ноября.