Грезы

Очарование — это то, есть у фиалки, и чего нет у камелии. Марион Крофорд

Даниэль потянулся. Пробуждение оказалось для него приятным. Ему было тепло, светло, ничего не болело. Под боком обнаружился спящий еще любовник. Из-под разметавшихся волос показывался кончик острого уха. Вставать еще, наверное, было рано. Да и даже если нет, Даниэль не особо хотел. За дверью не слышалось признаков жизни — никто не топал, не бегал, не разговаривал и не гремел латами. И Даниэль с удобством устроился на перине. Он мимоходом порадовался, что эту ночь они провели под крышей. И даже не потому, что это несло некий комфорт. Даниэль в целом был непритязателен и одинаково хорошо спал на перинах, на еловом лапнике или на голой земле, завернувшись в свое одеяло. Но когда они становились лагерем где-то под открытым небом, Люций, опасаясь быть застигнутым, на заре сбегал в собственную стылую постель. А здесь, за закрытой дверью, ему, видимо, было спокойнее. Только поэтому Даниэль сейчас мог слушать едва различимое посапывание и чувствовать чужое сонное тепло. Сам Даниэль не понимал, к чему вся эта конспирация, поэтому не помогал, однако, и не мешал тоже. Пусть его, делает, что считает нужным. Даниэль уважал его право, хоть все, имеющие хотя бы один глаз, наверняка все уже поняли. Люций перевернулся на другой бок, шурша одеялом и что-то пробормотав, и теперь Даниэль смог увидеть его лицо. Темные реснички отбрасывали длинные тени, брови Люций нахмурил, но скоро вновь расправил. Чувственные его губы казались сейчас преступно мягкими. Жаль, Люций с утра не любил целоваться, и, как бы глупо то не было, Даниэль уважал и это. Это было странно. Как и то, что чародей не хотел случайно потревожить сон любовника. И, как то, что несмотря на еженощные пробуждения от Люциевых метаний и кошмаров, Даниэль даже не подумал выставить его за дверь вместе с его проблемами. Сегодня ночью тоже было. Люций дергался, словно пытался колдовать, а потом пробудился весь горящий, как в лихорадке. Обнимать его в таком состоянии было вредно. И Даниэль, еле сам соображающий со сна, мог только ждать, когда волшебник отдышится, остынет и сам отделит сон от яви. Он шептал уже привычные успокаивающие глупости и едва ли обращал внимания на свои слова. Интересно, что в этот раз он наговорил? Даниэль уже не помнил. Золотистые нити волос блестели в солнечном свете, ворот рубашки для сна сбился, открывая беззащитную шею и выпирающую ключицу. Но пока Даниэль только лишь подцепил золотящуюся прямую прядку и небрежно накрутил на палец. Она была мягкой, словно правда шелковой. Признаться по правде, Даниэль был без ума от этих волос. И Люцию, может, и было с ними хлопотно, а иногда откровенно опасно, но он не отрезал их из-за своих каких-то причин. Когда его спрашивали, он расплывчато отвечал, что чтит традиции своего народа. Но Даниэль, уж на что не был внимателен к деталям, видел, как ясный день, что губы, которые он так много целовал, недоговаривают. Какой же народ у полукровки? Такие всегда потеряны. К тому же, не раз и не два Даниэль видел, что некоторые эльфийские воины не носят длинных кос. Тут было что-то важнее. Однако ж, Даниэль был весьма рад, что оно было. Прядка мягко соскользнула с пальца. А Даниэль разглядывающий со скуки спящего полуэльфа, неожиданно для себя вспомнил еще одного остроухого. Это было давно, когда еще Даниэль шатался по свету безо всякой определенной цели. И хоть и до и после в койке Даниэля много кто побывал, но тот эльф сиял среди прочих, как яркая звезда на небосклоне. А может, так сильно он запомнился от того, что из-за него Даниэль поступился теми немногочисленными принципами, которые у него имелись. Его волосы тоже были мягкими, что, впрочем, немудрено для эльфа, и серебрились как свет луны. Даниэлю он назвал имя Нимрос. Он был из бледных эльфов, и неизвестно, как жизнь его заставила заниматься тем, чем он занимался. Он был… он был, как выпавший с ночи и никем не тронутый снег. Со своими прохладными пальцами, бледно-розовыми губами, которые едва красило вино, серебряным деликатным смехом, изысканными манерами, достойными королевских приемов. За одно его открытое запястье не жалко было с кем-нибудь сразиться. Он был неглуп, интересен, остроумен. А изумрудные его глаза вызывали непреодолимое желание добыть в пару к ним драгоценных камней. Конечно, Даниэль возжелал его. Но, как ни старался, в тот вечер не получил даже поцелуя. Снежная его королева никак не таяла, оставаясь доброжелательной, заинтересованной, но далекой. Тогда кто-то из приятелей шепнул Даниэлю, что светлокожий эльф — просто дорогая, элитная проститутка. Это пожалуй, многое объясняло. Но Даниэля поставило в тупик. И тогда, и сейчас он с осуждением взирал на покупку любви, почитая это за слабость. После возвращения Бальдра с блядок, никогда не упускал возможности похвастать, что то же самое может получить за просто так. Но тогда Даниэль ушел ни с чем. Чтобы потом не мочь выкинуть Нимроса из головы, и после удачно выполненного задания вернуться к нему уже с деньгами. Изнутри чародея раздирали противоречия. Впервые он испытывал нечто, что можно было назвать стыдом. Но все развеялось, когда Нимрос предстал перед ним. Ночь с обладателем острых ушей обошлась практически в весь его заработок, но Даниэлю было плевать. Он был в том мучительном состоянии, когда отдал бы столько же за одну возможность прикоснуться к острой ключице. То ли эльф был действительно так хорош собой, то ли Даниэля так сильно зацепил первый отказ в его жизни. Эльф оказался обжигающей стужей. Помнится, тогда понадобилось не меньше трех раз за ночь и все Нимросово мастерство, чтобы унять внутренний огонь, снедающий Даниэля. Непостижимо, но Нимрос, когда румянец оргазма истаивал на его щеках, вновь обретал вид невинный и чистый. Зато проснувшись наутро, Даниэль с облегчением понял, что жуткое чувство, похожее на влюбленность, его оставило. У Нимроса он, однако, бывал позже еще несколько раз, но уже не в такой горячке. Воспоминания о дорогом любовнике, одновременно похожим и непохожим на Люция, разгорячили Даниэля. Люций тоже был легким на шаг и по-эльфийски тонкокостным. Его запястья удобно было держать одной ладонью. Но его красота, конечно, не была холодной. Она была теплой, живой, местами несовершенной. Не красотой мраморной статуи. Люций был простым: не носил колец, волосы заплетал без искус, имел горбинку на носу, глаза его были не изумрудными, а ореховыми с прозеленью. Он не всегда был изящен и уж совсем часто был дерзок, неучтив и к тому же сквернословил. Богатых одежд у него не было. Кроме того, даже невинным его язык назвать не повернулся бы. Они были совсем разными. Кроме того, высокомерие достойное истинного волшебника и передавшаяся с эльфийской кровью гордость смешивались в нем в гремучую и часто неприятную смесь. В такие моменты Даниэлю нравилось вспоминать, каким полуэльф может быть, если его правильно потрогать. Даниэль притянул не сопротивлявшегося сонного Люция поближе, стараясь локтем не придавить разметавшиеся его волосы. Островерхое ушко оказалось опасно близко. Дыхание Даниэля опалило его, а сам чародей покрепче прижал Люция, намереваясь воспользоваться своим положением хозяина кровати. А именно вдоволь натискаться с полуэльфом. Было в нем и нечто раз за разом удивляющее Даниэля. Сколько бы он в слух не издевался нам тем, что волшебники ничего не могут без своих книжек и прочей лабуды, но все равно был восхищен упорством и умом мальчишки. Пусть магия не была у него в крови, но управлялся он с ней весьма виртуозно. Создавал комбинации из своих заклинаний, придумывал, как совместить свои и Даниэлевские заклинания вместе, чтобы получилось что-нибудь эдакое. Где не мог взять силой, придумывал, как извернуться и взять ловкостью или хитростью. Это.. впечатляло. Даниэлю почему-то нравилось это чувство — обладание кем-то таким сильным и ярким, как Люций. Пусть и кратковременное. Настала пора и Даниэлю что-нибудь придумать — Люций того и гляди проснется и поспешит куда подальше от утренних поползновений чародея. Ладное, изящное тело в его руках не способствовало ясности мысли. Хотелось прижаться теснее, проникнуть под тряпки, в которых Люций предпочитал спать. Даниэль не выдержал — притерся животом к паху Люция. Полуэльф в ответ на это что-то невнятно пробормотал. У него, конечно, утром стояло, но, к сожалению Даниэля, это ничего не значило. Чародей почти машинально обхватил губами кончик уха, все маячивший перед ним, и только потом понял, насколько это решение верное. Он, довольный собой, принялся мягко посасывать ухо. А до второго постарался добраться рукой. Иногда он прерывался, с удовольствием рассматривая ближайшее к нему розовеющую раковину. Люций в полусне выразил некое беспокойство происходящим, и слабо простонал. Даниэль про себя усмехнулся. Теперь-то, пожалуй, может и просыпаться, все равно уже попался. Наконец, ресницы Люция задрожали, щекочась. И он глухим со сна голосом поинтересовался у лобызающего его ухо Даниэля: — Что ты творишь? — А на что похоже? — Даниэль оторвался от своего занятия, впрочем оставив пальцы на правом ухе, здраво рассудив, что это поможет переговорам. Полусонный и возбужденный Люций думал плохо, однако, постарался вложить в свой голос насмешку: — Собирался трахнуть меня, пока я сплю? — Как раз нет, предпочитаю любовников в полном сознании. Люций фыркнул, в конце сбив дыхание от движений Даниэля. Тот правда воспринял это по-своему. — Не надо, в тот раз я был пьян не меньше тебя. Но тут Даниэля выцепил стремительно пьянеющий взгляд зеленых глаз Люция, и стало уже не до того раза. Даниэль подмял его под себя, слегка изменив их позу. Он вклинился коленом между чужих ног, улавливая знакомые прерывистые вздохи. — Нравится, — констатировал он. — Терпеть тебя не могу, — отозвался Люций, в прочем, без особого пыла.