Leave a light on

Наверное, все дело было во взглядах. Чонгук понимает это слишком поздно. Земля расходится под его ногами, сотрясаясь. Небо давит на плечи, разваливаясь на куски. Рушится черными тучами, и в легких совсем нет воздуха. В ушах гул и крики. Люди сходят с ума. А Чонгук понимает. Все дело было во взглядах. Все дело было в том, как Тэхён на него смотрел. Мягко, совсем неприкрыто, будто ему и не страшно вовсе, что кто-то увидит. Что увидит Чонгук. С такой израненной нежностью, выплескивающейся, мягкой-мягкой. Тэхён всегда смотрел только на него. Среди тысячи человек в толпе он всегда. Находил. Чонгука. Возможно, Тэхён не пытался ни о чем сказать, потому что не видел в этом смысла. Невозможно сказать больше, чем то, что он говорил одним своим взглядом. Это сразу всё. Всё, что можно уместить в глянец коньячной радужки. Нежность, теплыми мурашками расползающаяся по коже. Дрожащий трепет, прижатый к сердцу трясущимися ладонями, в попытке спрятать глубоко, в самых укромных уголках души. Такое безграничное счастье, неприкрытая радость, слезами скатывающаяся по щекам. Тяжелая, застрявшая комом в горле любовь, такая, что дыхание спирает, подгибает колени, выплескивая глупым, дурацким черным зрачком самое само. Всю суть, обнажая всего его: душу, сердце, чувства. Тэхён был счастливее всех на свете, наверное, когда просто смотрел. Ему и правда не нужно было говорить — просто смотреть так. Так, будто больше ничего нет. Будто весь мир вокруг них — пыль. Мелькнувшее мгновение, а Тэхён в нем застыл. Щелкнул пальцами, чтобы посмотреть. Налюбоваться. Впитать. Возможно, Чонгук был слеп. Не видел, смотрел не туда, когда взгляд Тэхёна был направлен исключительно на него самого. Будто любовь к Чонгуку — самая разумеющееся для него вещь. Часть Тэхёна. То, с чем он был рожден. Любовь к Чонгуку, а потом всё остальное. Будто его руки были созданы для того, чтобы каждый раз поднимать на ноги и стирать кровь с чужих колен. Чтобы страховать на особо крутых подъемах, чтобы ловить, когда нога все же срывалась. Чтобы стирать слезы обиды с щек. Чонгук задыхается, когда небо рушится ему на голову, разверзаясь истошным громом. Кашлем даже, как если бы весь мир заболел и схлопнулся бы под весом напирающей смерти. Тэхён будто бы создан для того, чтобы быть рядом. Просто рядом. Просто прятать в объятиях тогда, когда вся жизнь поворачивается задом. Тэхён для Чонгука — что-то неизменное, всегда мягкое, всегда нежное, со вкусом дешевой жвачки из магазина напротив их дома. Дом. Тэхён всегда был им. Местом, куда Чонгук возвращался. Куда бежал, прячась от всего мира. Единственным человеком, кто ждал Чонгука всегда. Маяком в самую темную ночь, чтобы Чонгук точно не потерялся. Его лунной дорожкой, тросом, его, черт возьми, всем. Миром, наверное. Да, миром. Тэхён для Чонгука был всем миром, целой вселенной, бесконечной в своей нежности. Самой прекрасной, самой доброй, самой- Чонгук упирается ладонями в колени, тяжело хрипло дыша. Пошатывается на месте от толчка в плечо, морщится, вскидывая голову, жмурится на размазанные, беспорядочно мечущиеся по улице фигуры. Не люди даже — остатки человечности умерли в них пару с лишним часов назад, а теперь подобия людей валятся с крыш, лишь бы не видеть конец собственными глазами. Стирают колени в кровь об исперещенный сетью трещин асфальт, сложив ладони в умоляющем жесте. Бог их уже не слышит. А Чонгук бежит. До дрожи боится не успеть. Тэхён для него был как константа. Что-то неделимое, само собой разумеющееся. Будто без Чонгука не могло быть Тэхёна. Не могло и наоборот. Прямая пропорция. Исчезни один — пропадает и другой. Мира в их уравнении не было. В их скромном, совсем не школьном уравнении было все, но только не мир. Взгляды до дрожи по коже, переплетенные пальцы и влюбленный смех друг другу. Бутылка уже выдохшейся газировки, старый, потрепанный скейт со стертыми колесами и тонкий, стыренный из самолета сто лет назад журнальчик. Тающее на палочке мороженое и квадратные, влажные улыбки с блеском в раскосых мягких, как подтаявший шоколад, глазах. Порванная лямка портфеля после глупой потасовки и потрепанный временем брелок еще со средней школы, выигранный в каком-то дурацком конкурсе. Тэхён тогда слишком ослепительно улыбался. Тяжелая связка ключей под горшком у самой двери и серая футболка, растянутая на плечах со стертым, уже даже неузнаваемым принтом. Бандана, черная, цепляющая упругие кудри, и козырек вечной кепки — Тэхён обожал натягивать ее Чонгуку на нос. Бесконечные дороги, долгий, совсем долгий путь, поля, линия персикового горизонта и Тэхён на этом горизонте вместо маяка, что ждет всегда, неизменно, как чертова константа во всем этом уравнении с кучей переменных. Их крошечный домик на самом краю света. И забытое, оставленное где-то там, в этом краю, детство, их сцепленные в замок руки и дурацкая связка ключей под горшком. Наверное, это всегда был только Тэхён. Единственный берег, к которому Чонгука прибивало волнами. Он выполз, только когда пришло цунами. Только когда небо сгустилось черными красками, изрыгая на землю пламя. Когда земля разошлась под ногами, а воздух скрутился ядовитой змеей в легких. Чонгук задыхается. Дело в том, что Тэхён всегда его ждал, да? Когда Чонгук метался, когда пробовал себя, падал, поднимался, снова падал, он, Тэхён, был тем, кто его поднимал. Тростью ли, тросом, стаканом воды, спасательным жилетом, он мог бы стать всем, но стал целым миром в глазах Чонгука. На тот, что рушится, ему все равно. Тэхён был домом. Той крошечной избушкой на самой окраине, в единственном окне которой свет всегда горел исключительно для Чонгука. Чтобы он всегда мог его найти. Выплыть на поверхность, выйти из леса, приземлиться на землю, после долгого полета. Прийти, прибиться к родному теплому боку и устало рассмеяться. Зарыться ладонью в мягкие кудри и выдохнуть всю усталость из легких, чтобы надышаться своим, родным. Тэхён и воздух ему заменял, и воду, и тепло. Заберите у Чонгука все, но оставьте Тэхёна, и он будет жить вопреки любым законам физики и медицины. Луна на небе рябит, как помехи на телевизоре, крошась на осколки. До столкновения сколько?.. Неважно. Чонгуку неважно. У него своя орбита, своя планета, свой мир. Свое окно со светом, маяк в кромешной тьме. Ноги дрожат, соскальзывая с рассыпавшихся в труху ступенек. Перед глазами пятна и тьма, зрачок нервно цепляется за приглушенный свет в окне, за старый тюль, мягким кружевом покачивающийся на ветру. Сюда будто конец света не дошел, замер на пороге дома, не решаясь шагнуть дальше. Стушевался, сгущаясь тьмой над ставнями, но внутрь не ворвался. Туда врывается Чонгук. Врывается и тоже замирает. Весь мир схлестывается в одном человеке напротив. В черном зрачке, жадно всматривающимся в покрасневшее от бега лицо. Им даже говорить не надо. Никогда не надо было. Просто они тут. Сейчас. Вместе. Когда весь мир за окнами их мира рушится, они тут. Друг с другом. Больше никаких слов не надо. Тэхён на него смотрит. Бешено даже, не влюбленно, жадно, то расширяющимся, то стягивающимся зрачком. Втягивает воздух ртом, стискивая руки в кулаки. У них пол трещит под ногами и с потолка сыплется штукатурка, а Чонгук весь заканчивается на этот моменте. Когда ловит своими губами его. И все встает на своим места. Все переменные, константы, уравнения, задачки, все. Сердце — особенно. Его место все же было не в груди, а в чужих руках. Чонгук отдал его давно, а потом, дурак, искал, не зная, что Тэхён его сберёг. Тэхён всегда его берёг и сейчас тоже, сжимая в руках так сильно, что кровь в венах нагревается, кипит, шумом отдаваясь в ушах. Всё встает на свои места, когда ладони выжигают кожу на ребрах, когда губы сминают губы, когда сердцебиение в унисон, а чернота зрачка поглощает чужую. — Прости, — шепотом по щеке, по виску, мажет губами по раскаленной коже, — я шел к тебе так долго, что у нас почти не осталось времени. Тэхён смеется. Цепляется дрожащими руками за плечи, врастая всем телом в Чонгука. — У нас его было достаточно, — улыбается, сверкая слезами в глазах, — и будет еще столько же. Чонгук сглатывает свои слезы, думая, что ему всегда будет недостаточно. Даже будь у них в перспективе целая вечность, все равно было бы недостаточно. — Я тебя- Чужая ладонь накрывает губы. — Я знаю, — пьяно улыбается, — знаю, Чонгук, всегда знал. Всегда ждал. Чонгук выдыхает, качая головой. Дождался. Смерть стучится в двери их дома. Сотрясает небеса, кромсая землю на ошметки, испепеляет целые города, сушит океаны, вырывая леса с корнем. Будто снимает скальп у целой планеты. Плевать. Как же плевать. Чонгук врезается лопатками в стену, путаясь пальцами в черных кудрях, лижет, кусает губы, сглатывая стремящееся наружу сердце. Встряхивает головой, смахивая осыпавшуюся штукатурку, и шкодливо смеется в ответ на искрящийся безумием черный взгляд напротив. — Мы умрем, Тэхён, — вцеловавывает слова в шею, скользя пальцами по впалому животу, — но знаешь? Скажи мне однажды, что я могу спасти целый мир, просто отказавшись от тебя, я бы не стал. Я бы уничтожил все вокруг, всю чертову вселенную, лишь бы любить тебя. Поэтому мне плевать. Мой мир тут, — ладонью по его сердцу, — а остальное пусть горит синим пламенем. Я бы переживал все заново из раза в раз, чтобы каждый раз встречаться с тобой, влюбляться и проживать эти последние мгновения с тобой. Яркая вспышка где-то на самом горизонте ослепляет, заставляя вздрогнуть. Чонгук смотрит на нее как завороженный. Волна света, прекрасная в своем разрушении, бежит по земле, испепеляя все вокруг. Счет идет на секунды. Тэхён мягко давит ему на подбородок, перехватывая загнанный, слезящийся, но вовсе не испуганный взгляд. Безумие в потемневшей радужке, черное обожание в широком зрачке. — Не последние мгновения, — трепещет ресницами, мягко прижимаясь к крошечной родинке под губой, — нас с тобой еще ждет целая вечность. И пусть мир хоть тысячу раз разрушится. Тебя я ему не отдам. Чонгук дрожит, вытягиваясь навстречу губам. Мычит, крепко жмурясь. Выстукивает сердцем их собственный с Тэхёном ритм, немного безумно улыбаясь на опаляющий щеки жар. Ему не страшно. Не рядом с Тэхёном. Совсем нет. Не тогда, когда они за стенами их собственного мира. Вне времени, вне миров, вне этой чертовой вселенной, чтобы можно было найти друг друга даже в кромешной тьме. Чонгук закрывает глаза, прижимаясь к соленым влажным губам, вбирая в себя выдох Тэхёна. И правда. Пусть весь мир исчезнет. Их крошечный домик с зажженным светом в окнах только друг для друга вне. Вне этого мира. У них он свой собственный. Тэхён обязательно оставит свет. Чонгук обязательно придет. Чтобы провести с ним их поделенную напополам друг с другом вечность.