Я раскрашивал небо.

Я раскрашивал небо как мог Оно было белым, как белый день. Я лил столько краски на небеса, И не мог понять — откуда там тень. Это было в жаркий июльский день, в такое время меньше всего хочется проводить в душном кабинете, а хочется скинуть с себя ненавистный костюм и пойти купаться, как в детстве, с друзьями на речку. «Речку», — Сеченов отрывается от своей работы и подъезжает к панорамному окну хоть и на самом современном, но все же инвалидном кресле. Вот так, пуля выпущенная агентом П-3 в тот роковой вечер, превратила его в инвалида. Коллеги обнадеживают его, что травмы этого отдела позвоночника, как правило самые лёгкие и есть возможность снова начать ходить. К счастью, он может управлять своими ногами до бёдер – нет чувствительности у ног, начиная с области колен. Он успешно прошёл полимеризацию и вроде всё должно заживать гораздо быстрее и легче, при таком раскладе но… Дмитрий подозревает, что в том, что у него отнялись ноги есть вина психологической травмы. Он занимается реабилитацией, посещает массажиста и делает упражнения, но ноги не чувствуют совсем ничего. На публике он держится, даже шутит по поводу своего положения, но оставаясь наедине с самим собой проваливается в чёрную тьму депрессии. Его работоспособность не пострадала – благо его рабочие инструменты это голова и руки. Учёный может жить без ног и даже без тела как подтвердил на своём примере Харитон, но не может жить без идеи, и без веры, не в дяденьку на небе, а в людей. Люди несовершенны и всего лишь люди, и к этому он оказался совсем не готов. «Самым страшным преступлением в древнем мире считалось отцеубийство, даже если отец приёмный», — ХРАЗ живущий в аквариуме и так и не уничтоженый академиком, плюёт словами, словно ядом. Агент П-3, особым распоряжением был отправлен обратно в Аргентум. Но в сопровождении и охране академика участия больше не принимает. Они больше не видятся. Ни к чему это. Слишком поздно Сергей опомнился в этой сумасшедшей ситуации — он лично остановил ХРАЗа, когда Сеченов умолял его очнуться, а подоспевшие аргентумовцы успели доставить Дмитрия Сергеевича в больницу. А ещё Дмитрий Сергеевич смотрит на себя в зеркало, или занимается делами, или учится перекидывать свои безжизненые ноги на кровать, а в голове всё звучит : «Какая же ты мразь!» И всё — он «враг человечества» и «мразь» в глазах человека, которого он собирал по кусочкам, ради которого не спал тратя на него свои ресурсы и здоровье. Он смотрел на свои тонкие ноги, которые могут вообще никогда не пойти и горячие слезы сами начинали течь из его глаз. В груди рождалась боль и сразу нечем становилось дышать. Такое бывает, бывает даже с родными людьми, с родными детьми по крови, когда тебя предают те, кого ты считаешь своим тылом. Ничем Дмитрий Сергеевич не отличается от остальных людей на планете. Осталось отпустить и забыть по-настоящему. Он отказался от охраны — потому что нет толку от неё, «Аргентум» сопровождает его в поездках и охраняет территорию Челомея, но личные телохранители убраны. Может подсознательно Дмитрий Сергеевич провоцирует потенциальных убийц — вот он я весь перед вами беззащитный и беспомощный, что же вы медлите? Он расстегивает верхние пуговицы своей рубашки, цепляя пальцами серебряную цепочку на которой вместо креста, висит небольших размеров пуля. Аргон уговорил его носить это в качестве талисмана и он послушал, но талисман ему не нужен. Это скорее символ того, к чему приводит слепое доверие и за который он держится, когда хочет дать слабину или кого-то пожалеть. Он привык и совсем не чувствует металл на своей груди. Но когда ему передают, что Сергей хочет его видеть, держа этот патрон в руке отказывает — сделанного не воротишь, а слушать очередные оскорбления, так он уже всё услышал. Он лично просил, что бы к Сергею не применялись никакие репрессивные действия, как законного, так и личного характера. Никаких неуставных отношений внутри отряда, и Александр обещал, что будет пресекать любые попытки травли П-3. Да и сложно было обидеть человека прошедшего ад на Предприятии 3826. Дмитрий вдоволь насмотревшись на панораму платформы Икар, возвращается к своему столу — лето летом, а работу никто не отменял. Возле недопитой чашки кофе лежит шоколадка в яркой обёртке. Новая этикетка «Алёнки» – редкая, можно даже сказать коллекционная. Нет, Сеченов может себе позволить такую, да только пять минут назад никакой шоколадки на его столе не лежало. Он не самый большой сладкоежка и кофе пьёт горький и без сахара. Дмитрий Сергеевич не видит ничего и никого способного принести сладкую плитку, так чтобы совсем незаметно было. В голову закрадываются нехорошие мысли о собственном помешательстве. Шоколад настоящий и пахнет, но он мог сам купить его или заказать, а получив — забыть, или подложить себе – посмотри, ты ещё кому-то нужен. Он не выдерживает и отправляет «Алёнку» в ящик стола к другим конфетам, которые появляются спонтанно в различных местах его кабинета. Он уже проверял камеры, которые не фиксировали ничего необычного вокруг. Сеченов вздыхает — всё-таки придётся навестить психиатра в ближайшее время. Нет ничего более обыденного, чем поехавший крышей ученый, за свою карьеру он уже навидался таких. Он ненавидел и боялся одиночества и вот он абсолютно один — конечно, есть с чего тронуться умом. И как назло именно сейчас нет никаких симпозиумов и командировок и до конца июля не предвидится. Пора отпусков — мёртвый сезон, всё важное переносится на осень. Люди начинают осаждать курорты, и он сам подписывает все эти путёвки и отпускные, для работников Предприятия. Но для себя никакого отпуска не берёт — ему светит только санаторий для таких как он, если не будет подвижек. А тут ещё и голова сдаёт. Зачем его спасли? Что бы он сам себе шоколадки подбрасывал? Рабочий настрой был сбит и Сеченов засобирался домой, хотя бы дома ему помогали стены – он избавился от всех напоминаний, о приходивших к нему людях, ошибочно считавшихся его близкими. Безжалостно выбросив все фотографии, личные вещи и подарки. До дома его сопроводили два бойца, хорошо, что им не приходилось толкать кресло, платформа Икар была удобна для проживания инвалидов, а прибор «мысль» управлял любым роботизированным объектом. По возможности, Сеченов старался как можно меньше доставлять неудобства окружающим, а жалостливых взглядов в свою сторону не терпел, а они были и прожигали не хуже кислоты. Дома Дмитрия Сергеевича ждали пустые стены без картин и фотографий и стол с одинокой «Грушей», но среди бумаг и щебетарей его поджидала очередная «Алёнка». Сеченов с воем скинул со стола ворох бумажек вместе с ненавистной шоколадкой. Он уронил голову на собственные ладони и заплакал. Завтра же к психиатру, или нет, сегодня же – он в конце концов министр и его примут. Он не успевает снова нацепить на себя «мысль» как его руки перехватывают. Академик не понимает, действительно ли он окончательно сошёл с ума или происходящее реально. Потому что его держат крепкие объятия его личного агента, который пахнет этим самым шоколадом и как заведенный шепчет: — Дима, прости меня, прости меня пожалуйста, Димочка! Это было в жаркий июльский день*