implications & reclamation

После выпуска Сфинкс видится со Слепым три раза. **** I Однажды мальчик пропал. Не погиб, не сбежал, его никто не забирал – он просто исчез. Словно его никогда тут не было, словно Сфинкс не потратил несколько лет, разбиваясь о знакомые, но всё равно совершенно новые острые углы, воспитывая, выращивая. Любя. Конечно, нужно было быть полным идиотом, чтобы не видеть, как мальчика тянет отсюда прочь сила куда большая, чем любовь Сфинкса, и он видел. Видел, но всё равно на что-то надеялся. Той ночью он слышал в их квартире ветер, гуляющий среди ветвей, видел прямо перед собой Луну, не имеющую ничего общего с обычной, и ничего не сделал. Потому что ещё он слышал искренний и звонкий детский смех. На следующий день оказалось, что никакого сына у него в этой реальности не было – все документы исчезли (хотя они-то настоящими и так не были никогда), соседи не помнят слепого мальчика, регулярно желающего им доброго утра (подчеркнуто вежливо), а их единственная совместная фотография на полке расплылась, растворилась прямо у Сфинкса на глазах. Он знал, что так лучше, а вариантов на самом деле не было с самого начала, но это не мешало Сфинксу выть в подушку каждую ночь, понимая, что он потерял Слепого во второй раз. Чувствуя, как его душит невидимыми кругами волн времени. Днем он в основном неплохо справлялся, но спать на несколько месяцев перестал. В одну из таких ночей Сфинкс сидел за столом перед печатной машинкой, из которой вызывающе торчал пустой лист. Рядом стояла кружка с очень горьким какао – мальчик его очень любил, а Сфинкс цеплялся за те немногие мелочи, которые остались от него хотя бы в памяти. Лист оставался пустым вот уже дня три, и Сфинкс понятия не имел, что он должен был написать. Никакие часы не пробили границу между ночью и утром, ветер не распахнул окно, ничего таинственного или жуткого - абсолютно ничего не изменилось, но в дверь позвонили, и Сфинкс, не вполне осознавая даже себя самого, встал и пошел на зов. Ему показалось, что запертая дверь открылась ещё до того, как он до неё дотронулся. Это его не удивило. Человек ли, морок ли, переступивший порог, тоже, бывало, удивлял и посильнее. - Не думал, что все настолько плохо, что дойдет до галлюцинаций. Слепой смотрит безразлично на первый взгляд и усмехаясь - на все последующие. На нем черный плащ, волосы смотрятся более ухоженными, и Сфинксу кажется, что внешне он мало изменился. Слепой слегка наклоняет голову и впитывает в себя звуки, холод осиротевшей квартиры и легкий запах безумия Сфинкса. - Вот уж не знаю, насколько у тебя там всё плохо, но я тебе не мерещусь. Сфинкс зачем-то улыбается и думает, что улыбка эта настолько не к месту, что это, наверное, ощущается. Он вздыхает и приводит себя в чувство – совсем слегка, достаточно только для того, чтобы не рассыпаться. Сфинкс разворачивается и идет обратно, на кухню, зная наверняка, что за ним последуют и без приглашения. - Кофе или чай? - Какао. Сфинкс на секунду задумывается о том, чтобы отскочить от плиты и врезать Слепому, но решает, что смысла в этом не будет никакого, и молча принимается за какао. - Скажи, а на что ты надеялся? Вместо того чтобы звереть дальше, Сфинкс ощущает, что сил и желания сопротивляться становится меньше. Да и Слепой ему не враг, в конце-то концов, а поговорить нормально не получилось даже с Русалкой – она приходила после исчезновения мальчика, но лишь на три ночи и два дня. Он ставит чашку с какао перед Слепым, садится напротив, а себе граблями двигает уже остывшее. - Хотел доказать, что этот мир тоже можно полюбить. - Я не спрашиваю, зачем, я спрашиваю, на что ты надеялся. Ты не настолько глуп. Не настолько самонадеян даже. И потом… кому ты хотел это доказать? В голосе Слепого нет злости, и даже лёд весь растаял. Сфинкс не понимает его. Он пытается вобрать его в себя, посмотреть целиком, чтобы обнаружить, зачем тот пришел и каких ответов ждет, но у Сфинкса почти ничего не получается. За окном начинает виднеться полоса мартовского рассвета, и он думает, что долго этот разговор не продлится. Мгновением позже приходит к выводу, что, скорее всего, разговор продлится столько, сколько решит Слепой. - Чего ты хочешь услышать от меня? Что я так хотел тебя вернуть, что полностью потерял связь с реальностью? Пожалел о своем решении настолько, что спятил? Да, хотел. Да, спятил. Хотя и не думаю, что пожалел настолько. Ничего не вышло, успокойся. Ты был прав. Это ты хочешь услышать? Слепой молчит и потягивает какао. Тишина звенит слегка удивленно, заворожено, замедляя рассвет и отражая уличный снег в его глазах. - Беру свои слова назад. Ты не просто настолько глуп, Сфинкс, ты вообще идиот. А затем Слепой просто встает и идет к выходу. Сфинкс оправляется от шока за пару секунд, после чего следует за ним. Слепой касается двери и замирает, пока Сфинкс в дверном проеме коридора застывает точно так же и ждет. Никогда не зная, чего именно. - Он счастлив. И он тебя любит. После этих слов Слепой, наконец, исчезает, дверь за ним закрывается, а Сфинкс, хотя выть ему хочется ещё громче и совсем не в подушку, чувствует себя живым впервые за несколько сотен ночей. Сфинкс садится за печатную машинку и пишет всё, что ещё пока может вспомнить о своей жизни с мальчиком. **** II - Понимаете, здание совсем ветхое, даже когда санаторий ещё был действующим… ничего путного из него не вышло бы даже тогда, а сейчас тут всё держится на честном слове. Сфинкс, конечно же, понимал. Девушка, взвалившая на себя явно не посильную ей ношу – познакомить странного, но очевидно не бедного и презентабельного молодого человека с развалюхой на побережье давно уже под снос, - будто старалась его отговорить. Хотя и не совсем ясно от чего – Сфинкс не выражал намерений ничего покупать, только посмотреть, в смутной надежде найти… что? А она, кажется, не осознавая, изо всех сил пыталась увести его отсюда, да так, чтобы обо всём этом можно было забыть поскорее – и особенно об этом здании, которое всё равно никто уже не надеялся продать (равно как снести или отреставрировать – «слишком много расходов, слишком мало заинтересованных»). В голосе явно звучал нерв, и темные кудри, достававшие девушке до лопаток, будто вторили её напряжению, пружиня от каждого шага. Он никогда здесь не был - младший брат Дома так и остался для Сфинкса лишь видением, знакомым по рассказам других ребят и по собственным снам. Они шли по первому этажу, когда-то вмещавшему в себя процедурные, бассейн и несколько спален, видимо, для персонала. Сейчас же стены осыпались, половина дверей была сбита с петель, а второй половины не было вовсе. По мере движения у них под ногами хрустела штукатурка и трескались стёкла. Окна всё ещё пропускали свет и шум прибоя, но снаружи были покрыты неясными пятнами и граффити. И всё же… и всё же Сфинкс определенно чувствовал здесь что-то. Это стоило как минимум того, чтобы задержаться. Он прервал девушку: - Послушайте, я могу остаться здесь на пару ночей? Фоновый шум её растревоженного голоса сменился ошарашенной тишиной. Сфинкс слушал эту тишину, переливающуюся среди волн и пения лип, радуясь, что это ощущалось правильно. * Сны начали доставать его ещё весной. Сначала ничего толком было не разобрать, кроме шума волн, но со временем иллюзорные картинки начали обретать очертания заброшенного санатория на побережье. Больше ничего не происходило, никакие таинственные или знакомые голоса его не звали, дом просто являлся ему и упорно смотрел своими недобитыми окнами. Не узнать и не отозваться было сложно, тем более, что к подобным знакам Сфинкс теперь относился с безмятежным, почти детским любопытством. Потому он и сдался через пару месяцев; поехал бы раньше, но постоянно не пускали какие-то малозначимые и раздражающие дела. Ему после встречи со Слепым отчего-то постоянно казалось, что времени остается всё меньше – оно будто сжималось вокруг него, становясь плоским, неприятно осязаемым. Но это только подстегивало и добавляло контрастности окружающему миру, а вот всё, что пыталось отвлечь от этого на редкость четкого ощущения, Сфинкса бесило. Ночевать он решил на надувном матрасе посреди одной из спален третьего этажа. Матрас притащил с собой, как и электроплитку, легкую куртку и пару других вещей. Почему-то хотелось забраться как можно выше, да и состояние комнат наверху было лучше. Он лежал, и ночь не наваливалась на него, а слегка касалась, делая облезлый и местами разрушенный потолок приветливей, успокаивая и убаюкивая. Было слышно, что начинается гроза. Сфинкс был готов поклясться, что дождя этой ночью не будет, но погремит точно. Спать не хотелось, несмотря на все старания ночи, и шторм на берегу моря казался заманчивым, так что Сфинкс встал, надел куртку, спустился и вышел наружу. Дождь действительно не торопился начинаться, зато майский ночной горизонт освещали зарницы. Море бодро шумело, в отдалении были слышны чайки. Сфинкс присел на гальку и прикрыл глаза. Он не знал наверняка, сколько прошло с их встречи. Пытался посчитать, но сбивался каждый раз, мысль уходила, и в конечном итоге Сфинкс перестал. Русалка, пришедшая тогда на следующее утро, вдумчиво посмотрела на него, а затем грустно улыбнулась и не переставала все следующие дни. Была спокойной, была абсолютно вся – с ним, искрилась разными оттенками и уводила за собой воду в местной реке. Они лежали вместе, Сфинкс слушал её бьющееся невпопад с человеческим сердце, проваливаясь в сон. «Я больше тебе не нужна, ты справишься сам», - он помнил эти слова и невесомый поцелуй в уголок губ. А утром Русалка исчезла, и с тех пор Сфинкс её не видел. Сначала убеждал себя, что её слова ему померещились, а потом с удивлением для себя обнаружил, что Русалка была права: он будет счастлив снова увидеть её, но если они никогда больше не встретятся, то Сфинкс в самом деле справится сам. Для человека, который всё ещё не понял, куда идет и что ищет, он вообще теперь чувствовал себя на редкость безмятежно. По левую сторону от Сфинкса садится альбатрос, и пока он разглядывает птицу, справа от него на гальку бесшумно опускается человек. Сфинкс не поводит и бровью, только возвращает свой взгляд на горизонт. Слепой, в отличие от явно возмущенного чем-то альбатроса, молчит и застывает в позе лотоса, но сквозь каменистый берег рядом с ним начинают пробиваться цветы, напоминающие темно-бордовые незабудки. Они сидят вместе очень долго, ничего не говоря и не двигаясь абсолютно. Шторм стихает, небо проясняется, знаменуя скорый рассвет прямо из моря, и всё ещё можно услышать сотни различных звуков, но Сфинкс слышит только дыхание Слепого. - Расскажи. Одно-единственное слово кажется оглушительно громким, и Сфинкса даже немного сбивает этой волной. Ему тепло, эти нелепые нездешние незабудки пускают корни в его сердце, но он безгранично рад и этому. - Небо пока ещё почти черное прямо над нами, но становится светлее к горизонту. Розовеет, краснеет, как… яблоки, которые мы с Лосём однажды украли из сада по дороге. А поверхность воды уже золотая. Он чувствует себя очень близко к Слепому – всегда чувствовал больше всего именно в такие моменты – и с неожиданной болью отворачивается от моря спустя минуты-часы, когда Слепой исчезает так же тихо, как и появился. **** III Сфинкс купил здание и переехал в него. Долгое время жил один, понемногу занимаясь ремонтом и даже реставрацией, насколько позволяли новые, уже третьи по счету искусственные руки (ему нравилось шутить, что их всех хватило бы на одного Шиву). Даже смог устроиться в местную школу психологом. Дети ему, конечно же, доверяли, часто приходили в гости – помогали с ремонтом или просто хотели поговорить о чем-нибудь. Сфинксу нравилось. В этой гигантской коробке, которая служила единственной преградой от стихии на несколько километров вперед, и вне неё, он чувствовал границу. Тонкую, едва уловимую грань между тем, кем он когда-то был и мог бы стать, и собой нынешним. Круги продолжали сжиматься вокруг него – теперь не только ночью, но и днем он мог видеть, как время вокруг мерцает и замедляется, а сквозь стены пробиваются или прибиваются волнами голоса тех, кого он когда-то знал. Иногда сквозь дверной проем можно было увидеть совсем не ту декорацию, к которой успел привыкнуть. Сфинкс много думал об этом; конечно, переезд сыграл свою роль, но ведь нечто подобное начало происходить ещё когда он покинул порог Дома. В последнее время он постоянно вспоминал слова Слепого, буквально обвинившего Сфинкса в том, что он Ходок. Слепой оказался прав во многом, была вероятность, что и в этом тоже. Сфинксу хотелось поговорить с ним об этом, но он отдавал себе отчет и в том, что это ощущалось слишком похоже на предлог. Впрочем, как и в том, что если он позовет – ему ответят. А если позовут его? Ходок или нет, но Сфинкс знал, что ему ничего не будет стоить прыгнуть из этого места. Ему казалось, что очень скоро остаться тут начнет требовать куда больших усилий, чем мог бы забрать один прыжок. Дверные проемы тянули за собой, голоса упрашивали, и Сфинкс испытывал страх наполовину с трепетом ребенка, которого просили дожидаться у порога, а он всё равно пошел навстречу неизвестному и возможно враждебному. Однажды его приехал проведать Рыжий. Они сидели в холле на первом этаже; потрепанный диван стоял напротив вычищенных окон, которые открывали вид на море. Рыжий, кажется, действительно ничего особо не хотел и просить не собирался – он тоже в санатории никогда не был и теперь на всё смотрел с легким удивлением. - Мне кажется, я скоро уйду. - Тебе кажется? – Рыжий усмехнулся. – Да ты полупрозрачный весь ходишь. Удивительно, что ещё умудряешься здесь за что-то цепляться. Эти слова не стали неожиданностью, хотя сам Сфинкс пока не замечал за собой необычных особенностей, и был уверен, что никто другой не замечал тоже. Рыжий смотрел в окно и говорил дальше показушно-безмятежно, а значит, абсолютно серьезно. - Давно пора. Если ты хотел услышать совет. Если не хотел, то вот он: уходи и не оглядывайся. Ты всё равно всегда сможешь вернуться – такому, как тебе, это раз плюнуть, – но для того, чтобы вернуться, нужно сначала уйти. - Но что, если… - Нет. Никаких если. Ты давно уже не ребенок, ты Ходок, всё, чего ты Там боишься – над тобой не властно. Да и тут у тебя ничего не осталось. Ничего, что действительно имело бы значение. Сфинкс задумался, и они просидели так ещё по меньшей мере полчаса, впуская в себя море. - Присмотришь за домом? - Кто? Я?! – у Рыжего сползли очки от возмущения. – Пощади, Сфинкс! Попроси Черного с Курильщиком, из них обоих прекрасные домоседы и сторожа, им как раз для полной семейной идиллии чего-то такого и не хватает. У меня коммуна, я не могу, в конце концов! - Бери свою семью и приезжай. Детям понравится. У меня тут ученики, компания всегда будет. А что до коммуны… мне показалось, что ты в ней подустал. Нуждаешься в смене обстановки. Я не прав? Рыжий, конечно, подустал и, разумеется, нуждался в смене обстановки, и дети были бы, естественно, в полном восторге, но Сфинксу с его пристальным прожигающим насквозь взглядом в этом признаваться не хотелось. Он вздохнул. - Ладно… но это не потому что я якобы устал! Мои просто море никогда не видели… Сфинкс на всякий случай передал Рыжему ключи, пару бесполезных инструкций, и устроил его на ночь наверху. Собрал себе в рюкзак какие-то вещи, – очень странная попытка овеществить себя, но он всё-таки надеялся, что этот хлам переживет путешествие – и больше вопросов у него не оставалось. Сфинкс был уверен, что теперь уже абсолютно всё равно, в каком направлении идти – он придет туда, куда решил. Подойдя к входной двери, Сфинкс увидел в ней ночную разбитую трассу, несколько редких фонарей, пытавшихся осветить хоть что-то. И сделал шаг. * Какое-то время Сфинкс просто идет вдоль дороги, потому что подсказки кончились, а часть его уверенности испарилась, когда он оказался на Изнанке – как это происходило и раньше. Ему не страшно, но иногда он слышит вой бродячих собак, и его парализует. Не страшно, но Сфинксу всё равно немного трусливо хочется, чтобы он нашел Слепого до того, как (не)случайно наткнется на Стальнозубого или ещё какой-нибудь призрак прошлого, хотя он даже представления не имеет, где конкретно находится и как далеко от того городка. К утру Сфинкс оказывается у придорожной заправки, рядом с которой, кажется, открыт бар. Амбарного вида здание неприветливо моргает сломанной неоновой вывеской, но это первое обжитое место, которое встретилось ему за несколько часов. Сфинкс заходит в бар, в котором кроме него всего пара человек, и идет к стойке. Решается попытать счастье с какой-нибудь едой и получает черствые гренки, едва теплый чай и косой взгляд от высокого темноволосого мужчины средних лет за стойкой, подавшего ему всё это. Сфинкс садится в углу и, пытаясь рассмотреть незнакомую ему карту на стене, слышит разговор двух стариков неподалеку от него. - Туда теперь никто не ездит. - Это почему ещё? - А ты не слышал? Там старика пару месяцев назад разорвала стая волков. Точнее, все видели только одного волка, но ведь не мог же он один такое сделать. Там от старика и его стаи собак остались дай бог если одни его зубы, знаешь, металлические такие. Ну и пикап неподалеку… У Сфинкса всё холодеет внутри, и кусок перестает лезть в горло, но он успешно делает вид, что ничего не происходит. Не спеша доев, расплатившись, не глядя, какими-то купюрами из кармана, Сфинкс выходит на улицу, проходит несколько метров вдоль амбара и молча сползает по стене. Дышится с трудом; будь он сейчас подростком в Доме, его бы в таком состоянии забросило куда подальше с полной потерей памяти и сознания. Сфинкс уже не уверен, что это было бы так уж плохо. Где-то на задворках включается мысль, что один волк не мог, конечно, сделать ничего подобного. Зато один оборотень – запросто. Когда он снова себя кем-то осознает, солнце уже довольно высоко и становится жарко. Сфинкс возвращается к дороге, попросив немного воды в баре. Ему всё ещё сложно смириться с новой реальностью, где кошмара его детства больше не существует, но Сфинкс уже сейчас чувствует, как что-то неподъемное, вязкое и сковывающее, что было с ним очень давно, начинает растворяться. Он бы соврал, если бы сказал, что никогда не спрашивал пустоту (и только её), почему Слепой не нашел его тогда на Изнанке, не вытащил, не сделал хоть что-нибудь. Он же наверняка мог. Сфинксу было интересно, спрашивал ли себя об этом сам Слепой. Ему кажется, что теперь у него есть ответ. Проблему поиска это, впрочем, не решает, и Сфинкс продолжает идти, минуя одинокие полуразрушенные дома и сараи, поля скорее дикие, чем специально засеянные, старые и не очень машины. Солнце начинает клониться к горизонту, а пейзажи постепенно становятся смутно знакомыми, но они могут казаться такими из-за собственного однообразия. На самой границе заката ему показывается дом с верандой. Сфинкс останавливается и несколько минут просто смотрит на него – свой персональный мираж, долгие годы являвшийся ему во снах, даривший ему бесчисленные варианты последнего разговора. Над порогом вдруг зажигается свет, и это выводит Сфинкса из оцепенения. Слишком театрально для Слепого, и Сфинкс непременно ему об этом скажет, но только не сейчас. Сейчас его ждут. Он не успевает сделать и шага, как чувствует позади себя присутствие человека. Человека ли? - Если я обернусь, что я увижу? Слепой не касается его, не делает ровным счетом ничего, кажется, что и не дышит даже, но у Сфинкса мурашки разбегаются от загривка во все стороны. - Всё ещё чего-то боишься? Насмешка кажется злой, но Сфинкс не уверен – Слепой продолжает шелестеть из-за спины, и он к этому, как выясняется, не слишком привык. Слепому, по всей видимости, тоже скоро надоедает – он обходит Сфинкса и садится на ступеньки, к нему лицом. Выглядит будто бы старше, черты лица смотрятся острее и чётче. Одежда вполне человеческая: его черное пальто – не на голое тело на этот раз, правда, а на грязно-зеленую футболку – и протертые темные джинсы. Даже не полупрозрачный. Местный. Сфинкс садится рядом. Рядом, касаясь абсолютно всем, но ничем – физически, Сфинкс понимает, возможно, впервые по-настоящему, что никаких путей назад нет и не будет для него. Он не уйдет отсюда без Слепого, а значит, не уйдет вообще. - Не боюсь. – Сфинкс слегка удивляется тому, что сказал это вслух. Лезет своими руками в рюкзак – наверное, не слишком нормально испытывать настолько нежные чувства к конечностям, но иногда можно – и достает оттуда несколько сигарет с зажигалкой. Протягивает одну Слепому, тот кривит рот, но сигарету берет всё равно и, кажется, чуть поворачивает голову. Сфинкс зажигает ему сигарету, держа свою во рту. Он позволяет себе заглянуть Слепому в глаза, пока искры поджигают табак. В полутьме огонь отражается в Слепом, как в безразличном зеркале, хоть глаза явно видят. Но пальцы рук, свисающих с колен, слегка подрагивают, и Сфинкс позволяет надежде выйти за свои пределы. - Ты его убил. – Это не вопрос, не упрёк и не обвинение. Обычный факт, наподобие того, что вокруг них сгущается темнота и начинают мерцать звезды. - Не обольщайся, не ради тебя. Сфинкс слушает молчание Слепого и голоса сверчков. Ждет. - Он просто причинял слишком много неудобств. Надоел. – Слепой почти огрызается, и теперь Сфинкс позволяет себе даже улыбнуться, понимая, что дело совсем не в этом. Слепой докуривает, успокаиваясь, а Сфинкс тушит свою сигарету едва ли не целой. - Ну? Зачем явился? - Искал. У Слепого замирает и без того едва заметное дыхание, и Сфинкс пропустил бы это, если бы вся его крошечная бесконечная вселенная не была сейчас сконцентрирована на Слепом. - И что? Нашел? - Не уверен. Скажи сам. Через какое-то время Слепой встает и заходит в дом. Сфинкс не особо задумывается о том, что всё это значит, но его бы совершенно точно не было на этом пороге, если бы кто-то не хотел его здесь видеть. Поэтому он просто следует за Слепым на едва держащих его ногах. Сфинкс с трудом осознает, что они сейчас слабее его рук. Ощущение того, что он всё делает правильно, не покидает – даже усиливается, когда он переступает порог дома. Внутри Сфинкс не видит почти ничего, и совсем не потому что за окном ночь. Слепой едва заметно светится, в полушаге, и сердце у Сфинкса разговаривает тягуче, замедленно, отдаваясь во всём и подергивая окружающую картинку рябью. Пока, наконец, как ему самому кажется, не останавливается вовсе. Сфинкс дергает Слепого за рукав пиджака, дергает на себя и разворачивает, и целует. Ему отвечают где-то по ту сторону – конечно же, отвечают, пусть и не сразу – и он чувствует давно потерянные руки на своем лице и плечах, и своими тоже хватается до боли. Он прижимает Слепого к стене, дает им обоим отдышаться, но колено Сфинкса между ног Слепого, поэтому дышать по-прежнему не слишком легко. Сфинкс почему-то не может смотреть в глаза дольше секунды и прячет лицо, утыкаясь губами в шею Слепого, целуя и слегка покусывая ухо, и длинные пальцы сжимают крепче, а чужие мурашки кажутся своими собственными. - Клянусь, Сфинкс, если ты и на этот раз сомневаешься, то моим разбитым кулаком на этот раз всё не обойдется. – Несмотря на явную угрозу, голос у Слепого подрагивает, и хватка слабее не становится. - Не в себе, - едва слышно бормочет Сфинкс куда-то в шею, и Слепой не может поверить своим ушам. Он отстраняется в желании наорать, врезать, выгнать, но зеленые глаза наконец-то оказываются перед ним. И он видит, мгновенно подавляя импульс. - Дурак. Как будто я бы мог куда-то деться, даже если бы захотел. Ты же везде меня достанешь. Слепой в редко позволяемом себе удовольствии наблюдает, как из кошачьих глаз уходит идиотский страх, зеленью смывает сомнения. Он очень долго ждал. Ещё дольше – злился и задавался не менее идиотскими вопросами, за которые ненавидел и себя, и Сфинкса. Какой-то части его невероятно радостно, что можно, наконец, перестать. Впрочем, Сфинксу об этом знать необязательно. - Ты собираешься заканчивать то, что начал, или мы тут так и будем стоять и пялиться друг на друга до рассвета? Сфинксу смешно, но он снова целует Слепого так, будто хочет исчезнуть в нем, никогда и нигде больше не существовать, кроме как в этом моменте, где не отличить – когда заканчивается он сам и начинается Слепой. Сфинкс рассыпается и собирается заново каждую секунду, но гораздо больше ему сейчас хочется заставить рассыпаться Слепого. Сфинкс опускается перед ним на колени, и когда вздох Слепого разрезает мертвую тишину этой ночи, Сфинкс думает, что никогда не хочет слышать ничего другого. * Ему снится старый дом у моря, тепло и детский смех. Но впервые за эту – а может, и не только эту – жизнь Сфинкс рад проснуться именно там, где он есть. * - Поможешь добраться? - Сам дойдешь, – усмехается Слепой. Он неспешно натягивает футболку, кладет что-то на стол и выходит через дверь, совсем как обычный человек. Только человека эта дверь всё же вывела бы в коридор. Сфинкс провожает Слепого взглядом, ещё пару минут слушая шорохи ветвей, затихающие вокруг. Спокойствие – последнее, что ему сейчас положено испытывать, и, тем не менее, ему спокойно как никогда. Сфинкс неторопливо одевается, даже делает себе чай, который пьет, смотря в окно. Там всё ещё улица, но уже явно недостаточно уверенная в себе, чтобы твердо существовать. Через пару минут он уже стоит у двери, полностью готовый, но вовремя вспоминает про подарок и возвращается за ним. В руках Сфинкс вертит веточку с парой волчьих ягод, и ему смешно. – Сам так сам. Открывает глаза широко и свободно, тянет руку к двери, и она распахивается перед ним сама. Сфинкс не чувствует, как делает шаг, но следующее, что он перед собой видит – это многовековой дуб, который оплетают изумрудные и золотистые вьюнки, и вокруг, возможно, было бы темно, если бы они не подсвечивали теплым неярким светом Лесной воздух. Сфинксу хочется побежать и срочно рассказать об этом дубе Слепому. Как будто он сам Кузнечик, и как будто в Лесу могло остаться что-то, чего Слепой не видел. К тому же, ему кажется, что на этот раз он действительно не знает, куда идти. «Ничего», - думает Сфинкс и в приятной усталости опускается на землю. Сверху на него безразлично смотрит луна, пальцы ощущают сердцебиение папоротника, а где-то вдалеке слышится победный вой - явно слишком живой для обычного волка. Сфинкс закрывает глаза и улыбается. Он нашел. Теперь у него есть время.